Чужие среди нас

Вот незадача, совсем плохой стал, старческие привычки появились – перечитываю письма, полученные до Всемирного потопа, копаюсь в пожелтевших от времени газетах и журналах с давно забытыми публикациями, разглядываю выцветшие фотографии времен прародителя Ноя. А после делаю выводы. К примеру, такой вывод: с начала семидесятых и до начала девяностых, то есть за двадцать лет активной и беспорочной журналистской деятельности не было сделано ни одного комплимента в сторону советской власти, не написано ни одного производственного материала, ни одного интервью с колхозниками, передовиками производства, партийными или комсомольскими лидерами. А ведь материалов сотни, и как раз по части интервью я был дока. Много позже преподавал «Введение в интервью» на факультете журналистики, о чем вспоминаю с удовольствием, потому что на мои лекции был аншлаг. Оно, конечно, похвалить себя хочется, не без того, но речь веду о том, что если не нравился человек или его дело – никаких бесед и интервью с ним не проводил и сей принцип втолковывал своим студентам, хоть это не совсем правильно с точки зрения профессии. Помню – давно это было, – наш главный уговаривал меня взять интервью у заведующего отделом культуры ЦК. «Ты хоть понимаешь, – возмущался он, – что если я брошу по городу клич – кто быстрее добежит, тот и возьмет это чертово интервью, – тысячи журналистов, наступая друг другу на пятки, кинутся сломя голову по улице Барекамутян к зданию ЦК, чтобы только предстать пред очами этого человека? А ты тут дурака валяешь, девственницу из себя строишь!» Тем не менее меня не увольняли, и я благополучно продолжал валять дурака и строить из себя девственницу. Так вот, если кто-то из старшего поколения скажет, мол, время было такое, при нашей профессии надо было вступать в партию, хвалить коммунистов, передовиков производства, ругать капиталистов и диссидентов, иначе вам был бы капут, не верьте этому человеку. Так скажет тот, кто в свое время, высунув язык, отталкивая коллег и круша все на пути, готов был кинуться к огороженному высокой решеткой заветному зданию на улице Барекамутян. Таких ловкачей хватает в любое время, при любом режиме, а величественное здание по-прежнему стоит на своем месте, служа то тем, то этим, и ничего ему не сделается. Так что пойдем дальше.
Следующий вывод касается старых фотографий, которые я с умилением рассматриваю. Мужчины на них гораздо привлекательнее женщин. То есть я так понимаю, что женщинам не надо было сильно напрягаться, они и без того в цене – только по наличию платья и того, что под ним. А вот мужчина обязан был выглядеть хорошо. Скажу, а вы поверьте: Джордж Клуни, Антонио Бандерас, Шон Коннери, а тем паче Радж Притхвираджевич Капур могли бы органически вписаться в эти групповые фотографии, и зуб даю, ни у кого не возникло бы сомнения, что вот тут, рядом с нескладной, топором вырубленной, раздавшейся вширь тетей Парандзем стоит, улыбается натуральный Клуни или Капур. Сегодня картина противоположная, мужчины уступают женщинам в привлекательности. Это еще мягко сказано. Если начистоту, то прекрасный пол выглядит слишком прекрасно на фоне обезьяньего, уж позвольте высказаться, питомника. Сам собой напрашивается вывод, что за последние четверть века произошла некая биологическая мутация. Вывод не из области метафор и художественных образов, а вполне практический, если соблаговолите расспросить об этом ученых. Катаклизмы в обществе без аномалий не обходятся. Другой вопрос, что предпочтительнее – резкий катаклизм или тихо отступающий тоталитаризм. Помните вопрос, который задали Сухову в «Белом солнце пустыни» – хотите сразу, или желаете помучиться? Лучше, конечно, помучиться, отвечает Сухов. С другой стороны, когда человек не знает, что он мучается, он, надо полагать, не мучается. Скажем, по нашим лицам на школьных фотографиях не видно, чтобы мы мучились или страдали; вполне умиротворенные, счастливые, местами хитроватые физиономии. Об обществе, в котором живу, я многое понял только в классе десятом. Мой первый рассказ напечатали в московском журнале «Пионер», и сотрудник журнала, с которым я переписывался, пригласил меня в гости. Это была первая самостоятельная поездка в Москву. Меня поселили в Переделкино, на даче одного известного писателя, близкого родственника пригласившего. Была зима, снега навалило по колени, бревенчатый домик плохо отапливался, и я с утра до вечера обнимался исключительно с печкой и готов был с головой в нее нырнуть. Всё тут было ветхим – стол, стулья, диванчик, шкаф, граммофон времен Мейерхольда, старинный комод. В шкафу я нашел кучу запрещенной литературы и читал ее запоем холодными вечерами под одеялом. А повесть М. Булгакова «Собачье сердце» (самиздат), с разрешения хозяина, привез с собой в Ереван. Правда, долгое время не знал, кому ее дать почитать. Не учителям же! Учителя у нас были хорошие, но наивные, и по тем временам можно было представить их болезненную реакцию. Могли запросто инфаркт схлопотать или из страха, как бы чего не вышло, меня из школы турнуть. Что касается друзей, то такого рода литература их не слишком интересовала. Вообще, должен заметить, мои соотечественники не интересовались политикой, предпочитая держаться от греха подальше. Национальный вопрос – другое дело, это их волновало. А диктатура, демократия, большевики, меньшевики – ну их к лешему. Кто у руля, тот и прав. Просто надо уметь находить с капитаном общий язык. Что касается литературных достоинств «Собачьего сердца», то некоторые из друзей могли оценить их позже, в университете. Так вот, пока я не прочитал множество книг, не пообщался с думающими людьми, я не очень четко себе представлял, в каком мире живу. Лишь одно с юности согревало душу: где-то там, очень далеко, можно сказать, на другой планете, есть другая, более яркая, интересная и содержательная жизнь. Может, и к лучшему, что мы эту другую жизнь не видим: тем и хороши мифы, что можно дать волю фантазии. Я много лет был увлечен фантастикой, хотя коллеги-литераторы считали это несерьезным занятием. Сами они выступали кондовыми реалистами, уверенные, что это и есть настоящая литература. Помните, как рассуждал о Рио-де-Жанейро Остап Бендер? Как о другой планете или загробном мире. Так вот, и о другой планете можно рассуждать как о Рио-де-Жанейро. Всегда жалел, что мой любимый литературный персонаж попал под цензуру, а точнее, самоцензуру. В те времена хороший литератор и без указаний знал, что можно писать, а чего нельзя. Не могли Ильф и Петров взять да отпустить за кордон великого комбинатора. При всем желании не могли. Естественно, его должны были раздеть догола и вернуть обратно алчные румынские пограничники. Не люблю я финал «Золотого теленка». По сей день, перечитывая его, незадолго до конца нервно захлопываю книгу. Ну, пошел Бендер в управдомы – и что тут хорошего? Сегодня каждый управдом, который друг человека, заткнет Остапа Ибрагимовича за пояс. Да разве только управдом… Бендер на фоне нынешних акул и пираньей выглядел бы просто милым, интеллигентным и самовлюбленным шалунишкой. Нет, куда интереснее было бы показать его жизнь там, за бугром.
Каждый раз, когда прохожу по улице Амиряна, сжимается сердце. Вот тут, за аркой, за железными воротами, во дворе, стояла наша школа, бывшая женская гимназия, уютное двухэтажное здание начала прошлого века со сказочным крылечком и резными дверями. Сейчас там все перекрыто, обтянуто саваном, чтобы не было видно агонии старинного дома. После того, как в девяностые закрыли русские школы, нашу превратили в банк. В таком качестве она простояла нетронутая пару лет, затем ее стыдливо прикрыли и стали вовсе сносить. В зону строительства, как на засекреченный объект, никого не пускали. Но я проник туда и увидел оставшуюся нетронутой одну лишь внешнюю стену, фасад. Это было похоже на декорацию из фильма о войне. Я стоял посреди наваленного в кучу строительного мусора, на месте бывшей спортивной площадки, где мы в футбол играли, и думал: у тех, кто сносил этот дом, бабушка в гимназии точно не училась. Вспоминал наших ребят, одноклассников, учителей, директора школы, который, кстати говоря, преподавал нам литературу, ходил, сгорбившись, между партами и надсадно кашлял в кулак, изображая Плюшкина. Потом я много раз уезжал в Москву, возвращался и каждый раз заставал на улице Амиряна одну и ту же картину – чудом уцелевшая школьная стена всё еще возвышалась посреди развалин, как последнее напоминание о старом Ереване. Там старика встретил, сторожа восьмидесяти лет. Что он сторожит, сам не ведал, и ему было наказано никого не впускать. Меня, однако, впустил, и мы долго вспоминали былые времена, сидя в коморке, напоминающей домик Тыквы. «Так что же все-таки тут строят?» – спросил я его. – «А шут их знает, – ответил он. – Десять лет сторожу развалины, а зачем – понятия не имею. Я думал, ты знаешь, что тут будет». Я тоже не знаю. Может, еще одна гостиница. Хотя гостиниц в нетуристическом Ереване стало больше, чем в туристической Праге. Нет, не знаю. То есть знаю одно: нет больше того города, в котором я вырос, а есть некое среднестатистическое поселение европейского типа, и здесь не останется ничего, на чем мог бы остановиться взор. Кого мы хотим удивить многоэтажными стекляшками. Папуасов Новой Гвинеи?.. Я мог бы перечислить снесенные здания, памятники архитектуры, неповторимое лицо столицы, но делать этого не стану: это делают другие, и всё без толку. В том и состоит специфика нашей демократии, что одним позволено делать что угодно, а другим – ругать что угодно, при этом одни с другими не пересекаются, и каждый живет своей жизнью. Коли так, расскажу лучше про фантастический фильм хорошего режиссера Джона Карпентера «Чужие среди нас» (1988 г.) Где-то в Лос-Анджелесе молодой человек, безработный (Родди Пайпер), находит на свалке странные очки, надев которые видит тайное лицо окружающих. Выясняется, что часть населения – монстры, ловко подделывающиеся под людей. Более того, на обычных рекламных щитах выступают воззвания, которых без очков не видно, и они, эти воззвания, незаметно проникают в подсознание человека: «Подчиняйтесь! Работайте! Смотрите телевизор! Деньги – ваш Бог! Потребляйте! Радуйтесь! Жуйте!..» Оказывается, Землей овладели инопланетяне, тихо, мирно, без войны; прикинулись людьми, прибрали к рукам всё и завели единомышленников среди блюстителей порядка. Дальше, как это и положено в хорошем боевике, следуют головокружительные приключения героя, за которым гонятся разоблаченные им монстры. Вначале они пытаются договориться с ним, но поняв, что это невозможно, решают его уничтожить. В конце концов, ценой собственной жизни он сам уничтожает инопланетный корабль. Если бы Карпентер спросил меня, а он этого почему-то не сделал, то я бы придумал для него лучший конец. В моем финале герой, расправившись с монстрами, надевает очки, смотрит в зеркало и отшатывается от страха, потому что видит там урода и монстра, в которого сам незаметно, в процессе неравной борьбы, превратился. Такие дела. А вы говорите – фантастика.

Руслан Сагабалян

Об Авторе

Похожие материалы

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *