Человек в своей среде

Наш собеседник – Рубен Аревшатян, председатель Национальной ассоциации критиков искусства AICA-Армения.

Рубен Эдуардович, что сегодня происходит в армянской архитектуре? Мы наблюдаем строительный бум, Ереван меняется на глазах, но это почему-то не радует. Есть проблемы?
— Если говорить о проблемах армянской архитектуры, то следует заметить, что подобные проблемы характерны и для архитектурных процессов всего постсоветского пространства.
В 2004 году мы вместе с известным австрийским теоретиком и куратором Георгом Шоельхаммером, с которым работаем с 1999 года, начали работу над большим исследовательским проектом «Локальные модернити». Проект имел очень большой географический охват и концентрировался на архитектуре второй половины ХХ века. Он послужил основой для многих исследований и выставок, таких как «Советский модернизм 1955-1991гг. Неизвестные истории», организованной Венским Центром Архитектуры, XIX Венского архитектурного конгресса 2012 года, выставок в Стамбуле, Сан-Паулу, экспозицией Армянского павильона Венецианского биеннале. Последнее наше мероприятие – большая конференция, которая прошла в Москве в музее «Гараж» и называлась «Долгая и счастливая жизнь. Строительство и осмысление советского города с 1956 года до наших дней».
Само название отражает прямую взаимосвязь архитектуры, градостроительства и модуса жизни общества. Благодаря этим выставкам и научным конференциям международное сообщество смогло подробнее ознакомиться с архитектурой Советской Армении.
Ограничиваться разговорами о формах, идеологии, идентичности без концептуальной части бессмысленно. А это, к сожалению, чаще всего и происходит. Но ведь именно среда проживания человека, создаваемая зодчими, определяет и его статус, и образ жизни.
В новой армянской архитектуре концептуальность изначально была определяющей. В 20-30-х годах ХХ века возникли Таманяновская школа, Школа пролетарских архитекторов. Последняя до сих пор недостаточно изучена, но те концепции, которые предлагали молодые архитекторы Мазманян, Кочар, Алабян, Маргарян, Сафарян, Агаронян, были очень серьезными.
Это были параллельные, но идейно разные направления развития национальной архитектуры.
— Эстетические, идеологические основы Таманяновской школы базировались на принципах создания новой государственности, новой нации. Пролетарские же архитекторы были устремлены на формирование социального общества нового типа. И архитектурное творчество должно было полностью отвечать этим запросам. То есть форма была производной от идей. Но после 1934 года возникла новая парадигма культуры сталинской эпохи, которая определяла и тенденции в архитектуре. В результате динамика этих процессов привела к тому, что и Таманяновская школа, и Школа пролетарских архитекторов вынуждены были невольно вписываться и активно участвовать в них, создавать базис сталинской архитектуры.
И, между прочим, когда мы обращаемся к архитектурной стилистике социалистического реализма, очень часто находим ссылки именно на Александра Таманяна.
Но в армянской архитектуре 60 -70-х годов мы замечаем уже некоторую интернационализацию архитектуры.
— Примечательно, что, начиная с 1955 года, с известных хрущевских реформ в области архитектуры и градостроительства, архитектура Армении, впрочем, как и вся советская архитектура, вернулась к рационально-функционалистским принципам. Не только были решены масштабные социальные задачи, связанные с обеспечением жилья, но и, помимо типовых жилых зданий, сформировался новый пласт оригинальной архитектуры, где принципы социальной направленности, доступности, средовой органичности слились в универсальные формы интернационального стиля 60-х. Менее чем за 10 лет архитектура «советского модернизма» преобразила Ереван, сняв в какой-то мере кризисное напряжение между сталинской эстетикой, таманяновским стилем и революционной архитектурой раннего авангарда. Интересно, что именно новая архитектура 60-х, которая очень корректно вписалась в городскую среду, не только подчеркнула современную сущность города, но и показала возможность гармоничного сосуществования различных модальностей.
Однако дискурс о национальной сущности архитектуры, начавшийся еще в 20-е годы, продолжался. Мощное влияние на последующее развитие в архитектуре оказали идеи о формообразовании национальной архитектуры, основанные на генетической памяти, на каком-то особом чувстве формы, масштаба, среды, присущей отдельной культуре, отдельному народу. Это также была реакция на стандартизацию и унификацию архитектуры хрущевского периода.
Идеи и творчество позднего периода Рафаела Исраеляна оказали колоссальное влияние на архитектурную среду того времени, усугубив задачу соотношения «национального» и «универсального» до уровня серьезного внутреннего конфликта. Очень характерно в этом смысле творчество Тельмана Геворкяна. Зодчий модернистского направления, но работавший некоторое время и в сфере реставрации памятников, нашел в старых манускриптах принципы армянской антропометрии и попытался их универсализировать и применить в современной архитектуре. Словом, создавая основы связи армянских исторических традиций с Модулором Ле Корбюзье и западным модернизмом в целом, он пытался разрешить тот конфликт, который не давал покоя армянским архитекторам с начала XX0 века.
И вот эти три конфликтующих направления на протяжении десятилетий создавали интересную среду, в которой мы видим не только идейную и творческую поляризацию, но и порой переход одной парадигмы в другую. Архитекторы, которые работали вначале на модернистских принципах и идеях (что очень заметно в постройках начала 60-х годов, взять того же Джима Торосяна), постепенно переходили в совершенно иное эстетическое пространство, предполагающее не только формальный аспект, но и комплексное видение развития культуры и общества в целом.
К чему мы пришли сегодня? В новых постройках мы видим вроде бы те же элементы национальной архитектуры, но в то же время что-то не так.
— Ереванский Северный проспект, пожалуй, самый яркий пример той организации пространства, которая сейчас формируется. Я определяю ее как реинкарнацию сталинской архитектуры. Новая эстетика, которая должна привести к закреплению определенной общественной иерархии.
Сталинский период можно определить как некий опыт «репрессивной нормализации» общества после радикальных революционных преобразований, направленных на построение нового общества. Посредством реформ и поэтапных преобразований в общественном сознании постепенно реанимировалось представление о традиционной модели строения общества, одновременно сохраняя концепцию о новом обществе в качестве идеологического и политического базиса.
Практически создавалась противоположная модель тем принципам, которые активно проводились в жизнь архитектурными школами предыдущего периода.
Новую социалистическую архитектуру сталинского варианта предлагалось основывать на фундаменте иерархического развития общества. То же сегодня происходит и в нашем обществе уже на классовом уровне. Но идеи нового общественного устройства, формировавшиеся в мире на протяжении ХХ века и отнюдь не являющиеся прерогативой советского строя, еще крепко сидят в нас. Мы уверены, что общество должно основываться на равных для всех принципах, что общественное благо, образование, культура, здравоохранение должны быть доступны для всех слоев общества.
Общество, недовольное существовавшим советским строем, его изжившей себя тоталитарной, имперской системой, отвергло его. Но оно и не предполагало, что с падением системы идеи иной организации лучшего общества потерпят крах. На самом деле произошел разворот на 180 градусов. Нам говорят о демократии, справедливости, об обязанностях государства перед своими гражданами, но очень часто за этой репрезентацией проглядывает тривиальное лицемерие.
Северный проспект представляет собой очень интересный симбиоз всех этих вышеописанных процессов. С одной стороны, это первый квартал в центре города, заявленный как элитарная зона. Но элитарность для советского человека ассоциировалась с партийной, номенклатурной, научной, культурной, передовой производственной частью населения страны. И эта элита поощрялась индивидуальными жилыми пространствами в качестве «дара» за служение системе. И стремления остальной части населения, живущей значительно скромнее, были направлены на достижение жизненного успеха, гарантировавшего эти привилегии.
Хрущев, понимая опасность этой поляризации, решил вопрос обеспечения достойным социальным жильем многих семей, проживавших в бараках и коммуналках. И если сравнивать опыт массового жилищного строительства в СССР с аналогичными процессами в европейских странах, то наш был одним из самых успешных в плане проектирования, поскольку основывался на научных подходах.
А вместе с новой архитектурой менялся и быт. «Борьба с излишествами» привела к появлению компактной мебели простенького дизайна, новой эстетики и правил общежития.
Но через некоторое время «хрущевки» перестали удовлетворять растущие потребности населения. Хотелось новых удобств.
— Рядом, в «сталинках», в которых были разные удобства, проживала та же элита, и в «хрущевках» вскоре начали происходить странные трансформации. Функциональную мебель рационально спроектированного жилья вскоре стали менять на вычурно- барочную, тем самым как бы повышая свой социальный статус. И комплексы обиды и зависти, даже на бытовом уровне, сохранились до сих пор.
И когда определенная социальная прослойка, возомнившая себя элитой, стала захватывать центр Еревана, отгораживаться от остальных, это не могло не отразиться на атмосфере в обществе, породило его расслоение. С одной стороны – тотальная тенденция стремления всех слоев к «элитности», а с другой – непонимание логики происходящего. Интересным образом все эти процессы на бессознательном уровне находят свою материализацию в новой элитной синтезированной архитектуре, оперирующей формами и идеологическими конструктами различных модальностей армянской архитектуры XX века.
Но посмотрите на Таманяновский генплан Еревана с его принципами равномерности распределения пространства, доступности для всех слоев общества. Вспомните гуманизированную архитектуру 60-х годов, вспомните хотя бы ереванский Кольцевой бульвар в прошлом. Открытые, свободные, доступные зеленые пространства, широкий горизонт обзора. Сегодня же происходит замыкание, создание замкнутых пространств. И подобный подход отображает бессознательные и сознательные процессы, которые происходят в общественном мышлении.
И есть еще один аспект того же явления: недовольство сегодняшней реальностью сваливается на бессознательном уровне на ту же архитектуру. Так что проблема глубоко сидит в нашем подсознании. Мы имеем дело с процессами, основанными на комплексах. И желание разрушить всё, что создано до этого, – Дворец молодежи, аэропорт «Звартноц», кинотеатр «Россия» и прочее – порождение тех же комплексов. Но, как я сказал вначале, эти тенденции характерны не только для Армении, но и для всего постсоветского пространства.
И чем, по-вашему, это закончится?
— Эта архитектура, как и все предыдущие этапы, будет иметь свой кульминационный момент развития, потом будет спад и должен наступить момент пересмотра ситуации и принципов, поиск новых идей. Но как скоро, и самое главное – с чем, с какими потерями мы придем к этому моменту, насколько готово будет к нему общество – вот в чем вопрос.

Павел Джангиров

Об Авторе

Похожие материалы

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *