Ованнес Туманян

Чего в Туманяне было больше – поэта? Переводчика? Просветителя? Педагога? Философа? Общественного деятеля? Энтузиаста строительства нового национального государства? При этом – либерала, предпочитающего в качестве образца для подражания всё западное и заграничное? Трудно сказать, так как Пушкин у него звучит так, будто изначально написан по-армянски; записанный из уст лорийских сказителей фольклор кажется принадлежащим исключительно его перу; философская емкость четверостиший равноценна длинным немецким трактатам; созданный в его тифлисском доме литературный клуб «Вернатун» стал кузницей армянской просветительской мысли двух веков, а возглавленный им в 1921 году Комитет Помощи Армянству спас на территории Восточной Армении тысячи и тысячи беженцев и сирот, дал последним приют и надлежащее образование в страшные годы разора после Геноцида.
Отучившийся лишь в церковно-приходской начальной школе и трех неполных классах Нерсисяновской гимназии, Туманян был самородком и самоучкой. И в то же время – человеком, одержимым идеей всеобщего просвещения. Он дал хорошее образование своим десятерым детям, любил читать им вслух классиков, установил традицию переписываться друг с другом и друзьями семьи, гостями. Благодаря огромному эпистолярному наследию Туманянов, исследователям стали известны многие незаметные подчас события в истории Армении, Грузии, России, Франции, вообще Европы, тонкие связующие их нити.
В газетах Туманян неустанно писал о необходимости создания эффективной системы народного образования, важной роли учителей в обществе, сетовал на мизерность учительской зарплаты в Армении. При всей либеральности его взглядов на мир и неустанной критике своего народа, он был безукоризнен в поведении человека и гражданина. Неимоверно важен был его пример – человека, который дважды отсидел в царских застенках, потерял в ходе обыска тифлисской квартиры значительное число рукописей и набросков будущих произведений, более того – на полях сражений с турками в 1918-м потерял сына, но несмотря на все невзгоды ни разу не подумал винить родину. Или уехать. Родина им воспринималась как мать, а не тетя, к которой можно сходить в гости, а можно – и нет; ждать от нее подарка на день рождения, а не дождавшись – надуться. Он не мыслил жизни без Армении, даже живя в армянском Тифлисе Российской империи. Да и мы сегодня не представляем армянскую поэзию, саму Армению, без имени «Туманян», которое повсюду: в школьных учебниках и на уличных указателях, в названиях школ и кафе, разговорах о прошлом и о будущем нашей страны, в топонимах Армении и на денежных банкнотах, в статуе перед Оперным театром и на почтовых марках советской поры, а затем – Армении и России, на улицах его имени в Киеве и Тбилиси.
Туманян вырос на литературе Раффи – таланта и патриота, жестоко раздававшего ядовитые эпитеты и обвинения собственному народу. Молодой поэт унаследовал эту манеру, щедро рассыпая обвинения армянскому обществу, позволившему выдать девочку-подростка Маро за пастуха Саро; отправить двенадцатилетнего Гикора в бездушный Тифлис, где его погубит равнодушие взрослых; вырвать Ануш из объятий возлюбленного Саро и свести ее с ума. Почему? Почему так сложилось, что два писателя, горевшие любовью к родине, но беспощадно и незаслуженно обвинявшие собственный народ в надуманных грехах, наиболее представлены в учебных программах и почитаемы у нас? Туманян в поэзии и Раффи в прозе – это не самокритика, нет. Это осуждения из уст чужаков. Потому что только чужак мог не знать, что замужество девочки в армянском обществе было формальным: ее принимали в семью, где она до взросления спала в одной постели со свекровью, как с мамой, привыкала к деверям и золовкам, как к братьям и сестрам, и сама становилась родной для всех. И лишь после физиологического взросления, регулярного установления месячных циклов, девушка, после нового свадебного застолья с приглашением ее родителей и благословений кавора и домочадцев, выходила замуж по-настоящему. И выросший в Дсехе и Степанаване, в семье деревенского священника Тадевоса, Ованнес не знал этого? Еще как знал! Но он узнал также, что в Париже и в Петербурге ничего такого нет. А значит – это всё неправильно и подлежит осуждению. Это главное отличие либералов. Туманян несколько лет отсидел в Метехской тюрьме с народовольцами-космополитами, как Налбандян – в Петербургской, и в том же соседстве. Российская имперская власть будто специально распространяла эту заразу посредством собственных застенков. Какая дьявольская технология применялась к людям, любившим родину до слез, до обожания, но из века в век превращавшая их же в строгих менторов и отрицателей национальных устоев, в «холопов Европы» по меткому определению Тютчева? Так члены комитета «Карабах» попали в Лефортово патриотами, а вернулись агентами, и отнюдь не пророссийскими.
Или, к примеру, «Гикор». Да, мироеды, как базаз Артем, были до советской власти, вновь объявились в последние два десятилетия, будут, не дай-то Бог, и в ближайшее время. Но чтобы армянин загубил чужого ребенка? Да хоть из чужого племени? Не говоря уж о своем? Такого ведь не бывало никогда за всю нашу историю. Ни-ког-да! А Туманян изложил буквально диккенсовский навет – правдоподобно и гениально, будто так было и будет и у нас. И как с этим быть? И как его любить после этого? Тем более, что Валерий Брюсов, например, писал: «Наибольшей силы поэзия Туманяна достигает в лирических поэмах, где сказывается всестороннее знание народной жизни и живое проникновение вглубь народного духа. Для читателей другого народа знакомство с поэмами Туманяна (напр., с его «Ануш») дает больше в познании современной Армении и ее жизни, чем могут дать толстые тома специальных исследований. Поэт в резких и ярких чертах воссоздает быт родного народа, но делает это как художник, вызывая к жизни незабывающиеся образы, не столько индивидуализированные, сколько типические…» Или, к примеру, литературовед Хорен Саркисян в своем исследовании Армянской поэзии XIX-XX вв.: «На фоне величественного горного пейзажа Туманян в „Ануш» дал облик армянской патриархальной деревни с осуждением ее отсталых обычаев, „адатов», и глубоким сочувствием к двум любящим существам, Ануш и Саро…»
Так и хочется сказать: «Амот кез, Моси!»
Но и не любить Туманяна невозможно: легкая и певучая манера изложения, словно бы специально придуманный для поэзии лорийский диалект, меткость и законченность образов, их привычек и словечек, мягкая ирония и юмор, реальность бытовых картин и духовное величие его поэм завораживают читателя. Он – насквозь армянский. Он – как единое воплощение всех лорийских ода-баши, что в студеную пору приходили в теплую деревенскую комнату-ода, чинно усаживались на лавке и начинали рассказывать для собравшихся древнейшие сказки и легенды – и так, что у внимавших дух захватывало от ощущения причастности рассказчика и их самих к этим древним историям. Туманян проницательно говорил о сказителях: «Каждый из них является музеем легенд, преданий, древних народных верований. Вот где находится источник армянской литературы, вот где должен утолять свою жажду армянский поэт, армянский романист, армянский писатель для того, чтобы возмужать».
Его «Пес и Кот» о ремесленнике-обещалкине и простодушном пастухе, генезисе их вечного противостояния, или обычной беспричинности свары между соседскими домами, так неповторимо красив, что знаменитый «Союзмультфильм» даже забыл упомянуть Туманяна в титрах, оставив лавры С.Маршаку. Его поэмы стали сюжетной основой для замечательных опер Армена Тиграняна «Ануш» и «Алмаст» Александра Спендиарова. Дмитрий Кабалевский создал цикл «Песни печального сердца (Восемь романсов на стихи Ов. Туманяна)», академик Павло Тычина, читавший Туманяна в оригинале, неустанно переводил его на украинский, и практически перевел всего. По мотивам четверостишия Туманяна Анна Ахматова написала свое дивное «Подражание армянскому».
Советскую власть Туманян воспринял как родную. Только взглянув на серп и молот герба, он воскликнул: «Если на смену хищным льву и орлу пришли мирные орудия пахаря, то это правильная страна!» Страна-то была правильная, и серп с молотым были правильными, но Лев и Орел воспринимались лорийским самоучкой не как сакральные символы древних царств его же родины, а как хищники в пустыне или в зоопарке.
Да, Туманян был великим армянским писателем и поэтом. Он переписал Давида на восточноармянский язык, и даже научил Сасунца лорийскому диалекту. С его легкой руки Шиллер и Лермонтов зазвучали по-армянски. Он любил идею армянства. Но он был либералом, насквозь либералом. И неудивительно, что более всех экранизировал его в своих волшебных анимациях другой наш гений и либерал – Роберт Саакянц, также горевший любовью к Армении – и также считавший неправильным всё, что ни сделает ее народ. И даже – как называет свою родину.
Патриотизм – любовь к родине. Любовь к своему народу – национализм, а он объявлен всемирной бякой. И гениям разных народов и поколений в застенках ли, в литературных ли клубах или других сообществах дают вкусить другого: патриотизма, перемешанного с либерализмом, любви к родине и высокомерному осуждению своего «неправильного» народа. А это смертельный коктейль, который призван убивать народы, успешен в этом сатанинском назначении, но вместе с тем буквально смертельно поражает великих, опьяненных его ядовитыми парами.
Вот письмо Туманяна, отправленное в Одессу сосланному туда Аветику Исаакяну, который бомбардировал его вопросами о родине:
«Не хочу и не могу описывать положение в стране, хоть ты и спрашиваешь. Говоря коротко, мы разрушили свою страну внешними силами и изнутри. Главным образом — мы сами. Говорю «мы», и правда состоит в этом. Одна часть — это мешающие подлецы, часть — воры и грабители, часть — несчастные бездарности, и не обнаружилось ни одной общности, хотя бы кружка, который бы обнаружил хоть какой возрождающийся дух или моральную способность к нему. После стольких бедствий и поражений не был выявлен ни один виновный, никто не был призван к ответу, никто не отчитался. И продолжается: причем те же люди действуют теми же методами и сейчас… Никто не совершил хотя бы самоубийства, чтобы доказать, что есть у них хоть стыд и раскаяние. Но о чем это я говорю! Они не сумели даже сожалеть или прикинуться скорбящими».
Скажете — армяне не меняются? Ан нет: не меняется мировая сила зла и ее методичка по уничтожению Армении.
И еще одно письмо Туманяна Исаакяну, на этот раз — в Венецию:
«Получил твое письмо. Говоришь, если времена подходящие, — скажи, приеду.
Не знаю, какие времена ты называешь подходящими, но я говорю тебе:
— Приезжай! Приезжай, Аво джан!
Для нас таких подходящих времен не было и, быть может, не будет, но ты приезжай.
Приедешь — увидишь, что край наш разрушен, народ наш перебит, оставшиеся в живых надломлены, ряды друзей и близких поредели. Увидишь, как много досталось на нашу с тобой долю из этого мирового океана горя, но приезжай.
Я знаю, что и там для тебя ничего подходящего нет — ни места, ни времени, ни среды, ни средств.
Наконец, ты, верно, соскучился по нашей земле и воде, по своим родным и друзьям.
…Ну так приезжай, Аво родной».
После такого письма Исаакян приехал в Армению ненадолго лишь три года спустя после смерти Туманяна.
Ованнес Туманян успел пожить в Ереване, где по ходатайству Агаси Ханджяна для его большой семьи при советской власти был отстроен настоящий барский дом, являющийся сегодня Домом-музеем Туманяна. Но пожить в этом доме он не успел. Да и вообще пожил недолго и скончался в 54 года в страшных муках от злокачественной болезни в московской клинике. А похоронен на Армянском кладбище Ходжаванка в Тифлисе, где покоятся и его друг, великий собиратель фольклора и писатель, член компании Вернатуна Газарос Агаян, и другие наши великие литераторы, создавшие культурную славу Армении и армянского Тифлиса Габриел Сундукян, Перч Прошян, Мурацан, Церенц, Нар-Дос, Григор Арцруни и Дживани. Жене Туманяна, Ольге Мачкалян, было суждено прожить сто лет и похоронить мужа и всех четверых сыновей.
Читайте Туманяна детям – пусть они знают его стихи и поэмы наизусть и воспримут на всю жизнь его слог как идеальную музыку поэзии. И научите их простой истине, что никто – пусть самый гениальный, и из лучших побуждений, – не вправе критиковать или осуждать свой народ. Потому что народы созидает Господь бог, а каждого из нас – папы и мамы, но по промыслу помощи и служения этому же народу. И в результате – человечеству. Это счастье – ощущать себя частицей созидающего и доброго народа. И секрет созидательной, долгой жизни.
Ниже я привожу свои переводы одного стихотворения невероятной, трагической силы, и четырех четверостиший великого поэта.

Лия Аветисян

ՀԱՅՈՑ ՎԻՇՏԸ

Հայոց վիշտը`անհուն մի ծով,
Խավար մի ծով ահագին,
Էն սև ծովում տառապելով
Լող է տալիս իմ հոգին:
Մերթ զայրացկոտ ծառս է լինում
Մինչև երկինք կապուտակ
Ու մերթ հոգնած սուզվում, իջնում
Դեպի խորքերն անհատակ:
Ոչ հատակն է գտնում անվերջ
Ու ոչ հասնում երկնքին…
Հայոց վշտի մեծ ծովի մեջ
Տառապում է իմ հոգին:

АРМЯНСКАЯ СКОРБЬ

Безбрежное море – армянская скорбь,
Огромное, темное море,
В мучениях, сквозь эту черную топь
Правит душа моя в горе.

То возмущенно всплеснет, воспарит,
Взмывая к лазури небесной,
То обессилев в пучину скользит –
В бездонность ее отвесно.
Но не достичь ей в глубинах дна,
Да и небес не касалась.
В безбрежности скорби армянской она –
Душа моя, что истерзалась.

* * *
Երազումըս մի մաքի
Մոտըս եկավ հարցմունքի.
— Աստված պահի քո որդին,
Ո՞նց էր համը իմ ձագի…
1917, դեկտեմբերի 24

Во сне явилась агница-овца,
Меня спросила как отца:
– Благословен будь твой ребенок,
Каков на вкус был мой ягненок?
1917, 24 декабря

* * *

Մի հավք զարկի ես մի օր.
Թըռա՜վ, գընաց վիրավոր:
Թըռչում է միշտ իմ մտքում
Թեև արնոտ ու մոլոր:
1918, փետրվար

Я птицу на охоте подстрелил –
Подранку повезло:
Он улетел. Но я-то не забыл
Кривой полет, кровавое перо.
1918, февраль

* * *

Երկու շիրիմ իրար կից,
Հավերժական լուռ դրկից,
Թախծում են պաղ ու խորհում,
Թե՝ ի՜նչ տարան աշխարհքից:
1918, փետրվար

Навечно рядом, две могилы
В безмолвии грустят уныло
О том, с какой волнующей тщетой
Сгребали, но не взяли в мир иной.
1918, февраль

* * *

Բերանն արնոտ Մարդակերը էն անբան
Հազար դարում հազիվ դարձավ Մարդասպան:
Ձեռքերն արնոտ գնում է նա կամկար,
Ու հեռու է մինչև Մարդը իր ճամփան:
1918, նոյեմբեր

Никчемный людоед с кровавой пастью
За тьму веков простым убийцей стал.
Ему до человека – тыщи лет, к несчастью.
Рука в крови – бредет вперед вандал.
1918, ноябрь

Об Авторе

Похожие материалы

4 комментария

  1. Դավիթ Միրզոյան

    Սեփական ժողովրդին քննադատողը նրա թշնամին չէ, այլ` բարեկամը։ Ի հակադրություն` սեփական ժողովրդի արատների վրա աչք փակողն ու նրան միայն գովերգողը բարեկամ լինել չի կարող։ Այս պարզ ճշմարտությունը հասկանալու համար բավական է տեղափոխվել միջանձնային հարաբերությունների դաշտ։ Միայն սրտացավ բարեկամը կփորձի նկատել, բարձրաձայնել ու դիմացինի ուշադրությունը հրավիրել սեփական արատների վրա։ Թշնամին նման բան չի անի։ Թշնամին շահագրգռված չէ, որ դիմացինն իմանա սեփական տգիտության, արատների ու սխալների մասին։ Թշնամին կփորձի, դիմացինի «լավ» կողմերը բարձրաձայնելով ու գովերգելով դրանք, թմրեցնել նրան։

    Ответ
  2. Лия Аветисян

    Բարեկամ ժաղովուրդները շատ են, սեփականը, հարազատը՝ մեկը: Ինչպես յուրաքանչյուրիս բարեկամներն են շատ, իսկ ընտանիքը՝ միակը: Ուստի այն լիբերալ հայերին, ովքեր պատրաստ են աջ ու ձախ քննադատել սեփական ազգը, խորհուրդ եմ տալիս սկսել այդ լուրջ վերլուծությունը սեփական ընտանիքի աիբներից. «Բա չես ասում՝ մայրիկս էսպես-էնպես է, հայրիկս էլ էսպիսի թերություններiի տեր է, իսկ կինս, իսկ զավակներս…» և այլն: Միայն նման նախերգանքից հետո է ընդունելի սեփական ազգին՝ գորտի պես, դնել սեղանին ու հերձել:

    Ответ

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *