Несмолкающий Паруйр Севак

севак-1В армянской культурной жизни второй половины прошлого века есть две незаживающие раны: гибель поэта Паруйра Севака в 1971 г. и художника Минаса Аветисяна в 1975 г. в автомобильных катастрофах при невыясненных обстоятельствах. Севак рулил своей автомашиной по узкой проселочной дороге, которая оказалась жирно покрытой машинным маслом. Минас стоял на тротуаре у входа в райсовет имени Мясникяна в самом центре Еревана, и на него наехал таксист Жора, оказавшийся эпилептиком, но спустя полгода умерший от рака. Оба уголовных дела были прекращены по команде из Москвы. Всего за два-три года до гибели, гранки сборника стихов Севака были рассыпаны в типографии, а пожар в мастерской уничтожил почти все работы Минаса. Оба были откровенными гениями и властителями дум молодежи. Оба предвидели свою скорую гибель. Обоим в роковой момент было по 47 лет.
И дело здесь не в совпадениях, злодейских символах или в присущем гениям ясновидении, но и в ощутимом на временном расстоянии вползании в нашу жизнь Сил Тьмы. Уже был дан старт массовому предательству пускающей слюни на заграничные витрины партийной номенклатуры. Уже были заложены основы эмиграции в виде английских школ. Уже единицы щеголяли в «настоящих» джинсах «Леви-Штраус», а все остальные мечтали об этих «штанах свободы». «Сдача» Советов была запущена. А Севак – что?

Жизнь на чужбине, пусть свободной, –
Иная форма рабства. А у нас
Жизнь, пусть в плену, – свобода, и какая!

Он дерзко пенял партийным историкам за люстрацию истории его народа, филологам – за принижение родного языка, а «партии и правительству» – за гонения на беззащитного Ованнеса Шираза и других патриотов. «На его позвоночном стане поднялась армянская литература постчаренцового периода, – укорял он Союз Писателей в 1965 году по поводу Шираза, – а его 50-летие отметили изданием томов и многотомников посредственностей». Его голос был слышим. Его невозможно было не услышать, поскольку Паруйр Севак был компетентен и гениален во всем. Некогда вовсе не знавший русского языка деревенский паренек овладел им в таком совершенстве, что преподавал в Институте мировой литературы им. Горького в Москве. Его исследование «Саят-Нова и Армянское Средневековье», представленное на защиту кандидатской диссертации в АН Армении, было единогласно признано как зрелая докторская работа. Его поэма «Неумолкающая колокольня» о Комитасе была не просто поэмой, и не просто о Комитасе, а облеченным в стихи исследованием этнографии и культуры, геополитической ситуации мира и армянства за сто лет, предшествовавших Геноциду 1915 года. Мировая литература попросту не знала подобных прецедентов. Музыка поэмы была столь совершенна, что звучала наизусть в школах, клубах, на улице и во дворе. И будила, будила патриотическую мысль и дух. Ну разве такое можно позволить? А тут еще его химически чистая честность в высказываниях о посредственностях, облепивших трон… Словом, всего за две недели до гибели, когда уже был запретом его очередной сборник стихов, Севак отказался от планируемого доклада на Съезде Союза писателей. Отказался со словами: «Меня уже не будет к тому времени». Так и случилось. Но стихи Севака – как тест на талант и честность армянина: лакеи любых политических веяний и ремесленники от поэзии избегают цитировать их до сих пор.
Энциклопедические знания Севака, его проницательный взгляд философа и провидца, переводчика русской, венгерской, украинской, англоязычной поэзии, искренность в любых жанрах литературной ли критики, научных ли изысканий, неповторимый и всенародно любимый поэтический стиль были не по зубам власти технократов и партийцев. Ничтожества и посредственности узнавали себя в его стихах и тихо ненавидели, всячески чиня препятствия. Телескоп Главлита тщательно просвечивал каждую строчку и запятую в его творчестве и регулярно накладывал запреты на печать его сборников. А он писал. И как!

Ужасные бывают времена,
Когда опасно не иметь на рту повязку:
Иначе крепкую наложат связку
Тебе на руки-ноги, старина…

севакОн умел любить. И не только родину. Он любил первую и вторую жен: армянку и грузинку. А еще – возлюбленную-еврейку. В него были влюблены сонмы женщин. И какими стихами он откликался! Его любил и любит весь армянский народ – где бы ни жил. При этом Севак всю жизнь был круглым отличником: и в школе, и на филфаке Ереванского государственного университета имени Молотова, и в аспирантуре, и в Институте Мировой литературы им. Горького.
А начиналось всё в простой крестьянской семье Казарянов в селе Чанахчи, где в январе 1924 года, после смерти первенца, родился кучерявый малыш и остался единственным ребенком в семье. В 1929 году, в пять с полтиной лет, он, как толстовский Филипок, всё ходил кругами возле сельской школы, и наконец вошел. Тогда в школу принимали в восемь, но он уже умел читать, и остался. И что-то мне подсказывает, что замечательный поэт Рубен Севак не очень-то при чем в случае с псевдонимом Паруйра. Скорее всего, его, глазастого и кудлатого малыша, что был младше одноклассников на два-три года, прозвали Севук, как у нас бывает с чернявой и глазастой малышней. И ему при выборе литературного псевдонима достаточно было изменить одну букву, чтобы до конца оставаться тем же охочим до знаний и честным пареньком с кличкой Севук (Севак) – пусть старшим научным сотрудником Академии наук и лауреатом государственных премий.
Уже во взрослой жизни, смеясь, он вспоминал, что в школьные годы единственным местом, где выполнял письменные домашние задания, была материнская доска для раскатывания теста. И он, ложась ничком перед ней рядом с тондыром, аккуратно писал –уроки и стихи. Перечитав все книги сельской библиотеки, юный поэт исходил босиком все окрестные села в поисках новых и нечитаных. А первую пару пусть брезентовых, но туфель, получил только в десятом классе. И мама боялась – ох как боялась! – его жадности к чтению, потому что ее свекор тоже много читал и сошел с ума дома, там, в Западной Армении. А здесь, в Чанахчи, ходил по деревне и рассказывал, что придут времена, когда дом осветится простым нажатием кнопки, а в небе вместо птиц будут летать похожие на них белые машины.
barouyrsevagКогда началась война, отца забрали на фронт, а Паруйр был не просто единственным кормильцем матери, но и славой факультета. И профессора сами выхлопотали ему броню. Когда поэт погиб, его почему-то похоронили не в Государственном пантеоне, где он мог бы покоиться рядом с другими великими нашего народа, и в первую очередь – его кумиром и объектом исследования Комитасом, а с глаз подальше, в Чанахчи, которое было переименовано в Зангакатун (Колокольня) в честь его бессмертной поэмы. А сердце, честное и ранимое сердце великого поэта, было выкрадено из анатомикума его другом и после многих лет обращений во все инстанции лишь лет десять назад взято на хранение в Музей литературы и искусства. Хотя могло бы быть похоронено в Пантеоне рядом с мятущимся сердцем Уильяма Сарояна. Но куда там! В Пантеоне уже создаются посмертные фазенды номенклатуры.
Я пишу о Севаке с горечью не только потому, что он погиб трагически и не успел осуществить свою детскую мечту создания в стихах Истории Армении. Или взрослую мечту собственного изложения «Сасунских храбрецов» и переводов с Грабара Нарекаци. У него голова была полна планов, новых строк и новых начинаний. Но достаточно было паре негодяев из соседнего азербайджанского села разлить несколько канистр масла по чьей-то злой разнарядке – и был взят очередной барьер по сдаче великой страны субстрату «секс, рок, наркотики», что зовется «свободным миром». Воистину, боролись с местным национализмом – а оказалось, что он поддерживал многонациональную империю. Вот вам и парадокс, на котором никто не хочет учиться сегодня, не захочет и завтра.
Паруйр Севак – мой любимый поэт, его я перевожу с любовью, легкостью и много. Жаль, что газетная полоса не вместит и толики этой умной поэзии. Надеюсь, эти переводы приблизят его к читателям, а читателей – к вечной нашей любви пофилософствовать о жизни, о своем народе, о человечестве и о глупости тех, кто борется с талантами. Ведь даже мертвый гений переборет любую живую бездарность.

Лия Аветисян

ՎԱՐՔ ՄԵԾԱՑ

Ո՜ւշ-ո՜ւշ են գալիս, բայց ո՛չ ուշացած.
Ծնվում են նրանք ճի՛շտ ժամանակին:
Եվ ժամանակից առաջ են ընկնում,
Դրա համար էլ չեն ներում նրանց:

Անտոհմ չեն նրանք կամ անհայրենիք.
Հասարակ հորից ու մորից ծնված՝
Սերում են նրանք և ա՛յն վայրենուց,
Որ էլ չէ՜ր կարող ապրել քարայրում:

Սերում են նրանք և ա՛յն ծերուկից,
Որ նախընտրում էր քնել տակառում:
Սերում են նրանք և ա՛յն պատանուց,
Որ սիրահարվեց իր իսկ պատկերին:

Սերում ենք նրանք բոլո՜ր նրանցից,
Որ սատանային հոգին են ծախում,
Միայն թե անե՛ն մտածածն իրենց,
Ի՜նչ փույթ թե սատկեն ժամանակից շուտ:

Անվտանգ՝ ինչպես հրդեհն արևի,
Անվնաս՝ ինչպես օգտակար լորտուն,
Վախ են ներշնչում պետություններին
Մինչև իսկ նրանց կամքին հակառակ:

Արքաների հետ խոսում են “դու’’-ով,
Եթե, իհարկե, լսում են նրանց,
Իսկ թե չեն լսում՝ մե՜կ է, չե՛ն լռի,
Կխոսեն նույնիսկ իրենց կոշկի՛ հետ:

Ով սահմանում է նոր օրենք ու կարգ՝
Հայտարարվում է և օրենքից դուրս:
Բայց չե՜ն վախենում նրանք չար մահից,
Ապրում են դժվար ու մեռնում են հեշտ…


ЖИТИЕ ВЕЛИКИХ

Родятся редко, но без опозданья:
Они родятся вовремя. Собой
Опережают время мирозданья,
За что гонимы властью и толпой.

Нет, не безродны и не без отчизны,
И рождены обычными людьми:
Пещерным дерзким дикарем капризным,
Вдруг возжелавшим дома новизны.

Восходят по рожденью даже к деду,
Что бочку предпочел для сна и дня.
Родятся и от юноши, беседу
Предпочитавшим с отсветом себя.

Они – колено в энном поколеньи
Готовых душу дьяволу продать
За торжество своих идей, свершенья
Греховников, готовых умирать.

Безвредные, как жар лучей светила,
Безъядные, как юркий уж в полях,
Они внушают ужас тронам мира,
Хотя не помышляют о властях.

На «ты» ведут беседу с королями —
Конечно, если те подпустят их.
А не подпустят — да хоть с башмаками
Делиться мыслью будут на двоих.

Открывшие законы и системы —
Объявлены законом вне его,
Их уязвимость им же – не проблема.
Им жить мучительно, со света сжить легко!

09.10.1961

ՔԻՉ ԵՆՔ‚ ԲԱՅՑ ՀԱՅ ԵՆՔ

Մենք քիչ ենք‚ սակայն մեզ հայ են ասում։
Մենք մեզ ո՛չ ոքից չենք գերադասում։
Պարզապես մենք էլ պի՛տի ընդունենք‚
Որ մե՛նք‚ միայն մե˜նք Արարատ ունենք‚
Եվ որ այստեղ է՝ բարձրիկ Սեւանում‚
Երկինքը իր ճիշտ պատճենը հանում։
Պարզապես Դավիթն այստեղ է կռվել։
Պարզապես Նարեկն այստեղ է գրվել։
Պարզապես գիտենք ժայռից վանք կերտել‚
Քարից շինել ձուկ‚ եւ թռչուն՝ կավից‚
Ուսուցմա՛ն համար եւ աշակերտե˜լ
Գեղեցկի՛ն‚
Բարու՛ն‚
Վսեմի՛ն‚
Լավի˜ն…

Մենք քիչ ենք‚ սակայն մեզ հայ են ասում։
Մենք մեզ ոչ մեկից չենք գերադասում
Պարզապես մեր բախտն ուրիշ է եղել‚-
Պարզապես շատ ենք մենք արյուն հեղել.
Պարզապես մենք մեր դարավոր կյանքում‚
Երբ եղել ենք շատ
Ու եղել կանգուն‚
Դարձյա՛լ չենք ճնշել մեկ ուրիշ ազգի‚
Ո՛չ ոք չի տուժել զարկից մեր բազկի։
Եթե գերել ենք՝
Լոկ մեր գրքերով.
Եթե տիրել ենք՝
Լոկ մեր ձիրքերով…
Պարզապես մահն է մեզ սիրահարվել‚
Իսկ մենք ինքնակամ նրան չենք տրվել։
Ու երբ ճարահատ մեր հողն ենք թողել՝
Ու˜ր էլ որ հասել‚ որտեղ էլ եղել‚
Ջանացել ենք մենք ամենքի՛ համար.
Շինել ենք կամուրջ‚
Կապել ենք կամար‚
Ամե˜ն տեղ հերկել‚
Հասցրել բերքեր‚
Ամենքի˜ ն տվել մի՛տք‚ առա՛ծ‚ երգե՛ ր՝
Պաշտպանել նրանց հոգեւոր ցրտից‚-
Ամե˜ն տեղ թողել մեր աչքից՝ ցոլանք‚
Մեր հոգուց՝ մասունք‚
Եւ նշխար՝ սրտից…
Մենք քիչ ենք‚ այո՛‚ բայց կոչվում ենք հայ -
իտենք դեռ չանցած վերքերից տնքալ‚
Բայց նոր խնդությամբ ցնծալ ու հրճվել.
իտենք թշնամու կողը մխրճվել
Ու բարեկամին դառնալ աջակից.
Դուրս գալ մեզ արված բարության տակից՝
Մեկի փոխարեն տասն հատուցելով…
Հօգուտ արդարի եւ արեգակի
իտենք քվեարկել մեր կյանքով նաեւ…
Բայց թե կամենան մեզ բռնի վառել՝
Մենք գիտենք մխա՛լ — եւ կրա˜կ մարել.
Իսկ եթե պետք է խավարը ցրել՝
իտենք մոխրանալ որպես վառ կերոն.
Եւ գիտենք նաեւ մեզ կրքոտ սիրել‚
Բայց ուրիշներին մի˜շտ էլ հարգելով…
Մենք մեզ ոչ մեկից չենք գերադասում‚
Բայց մեզ էլ գիտենք -
Մազ հաեյ են ասում։
Եւ ինչու՞ պիտի չհպարտանանք…
Կա՛նք։ Պիտի լինե՛նք։ Ու դեռ — շատանա˜նք։


НАС МАЛО, НО МЫ – АРМЯНЕ

Мы себя другим не предпочитаем.
Мало нас, но зовут армянина հайем.
Пора бы и нам осознать суметь:
Араратом нам – только нам – владеть.
Взгляните на горный Севан: только он
Небес идеальным копиром снабжен.
Здесь ворога вспять обращал наш Давид,
Писал сам Нарек, чей дух здесь парит.
Мы в толще скалы вырубали храм,
Из камня – рыбу, из глины ваять
Птиц редких всегда удавалось нам.
Умеем учиться и обучать
Красоте,
Добру,
Идеалам,
Мечтам.

Мы себя другим не предпочитаем.
Мало нас, но зовут армянина հайем.
Попросту судьба иная у нас,
Заливала кровь народ наш подчас.
Однако за наш бесконечный век,
Когда была мощь,
Огромный народ –
Не попран был ни один человек
Удельных племен, цветов и пород.
Конечно, пленяли –
Но книгой своей,
Господствовать знали –
Обилием идей.
Однако в нас смерть влюблена, как тать,
Боролись мы с ней, пытались изгнать.
Но безысходность исхода вкусив
И стран отдаленных на землю ступив,
Вновь созидали – на благо чужбины:
Мосты возводили,
Арки, плотины,
Сеяли злаки, питали людей
Хлебом и песней, богатством идей.
Духовную стужу отогревали,
Где были – извечно там оставляли
Реликвии душ и лучи добрых глаз,
Просвиры сердец, облаченные в сказ.
Да, мало нас – тех, что зовутся հай.
Народа, что помнит глубокую боль,
Но с новой энергией строить свой рай
И радостью полнить земную юдоль.
Народа, что может изгнать супостата,
Общины, что другу всегда только рада,
А доброе дело оценит стократ,
Воздаст и запомнит, что ты – друг и брат.
Наш вотум доверия Солнцу и Праву –
Те жизни, что мы отдавали по праву.
Но если угроза, поджога кошмар –
Мы дымом струимся, что душит пожар.
А сумерки лягут, ночь мраком сочит –
Мы факелом вспыхнем в кромешной ночи.
При этом – как страстно мы любим себя!
Однако других уважая, ценя.
Мы себя другим не предпочитаем,
Но знаем себя –
А зовут нас հайем.
И зачем же нам собой не гордиться?
Мы есть. Будем жить. И будем плодиться!

***

Եվ ա՜յն հասկացա,
Ո՜վ Ազատություն,
Որ կարծեմ շատ ես դու նման աղի.
Երբ քեզ պեղում են`

Հանում ընդերքից,
Իրենց ձեռքերն են մարդիկ կտրատում,

Ինչպես ապակուց…
Ու երբ լուծվում ես`
Ճիշտ աղի նման
Դու չես երևում.
Դու համ ես դառնում…
Իսկ եթե չկաս`
Անհամություն է,
Որ և կարող է կոչվել բռնություն…

Իսկ եթե չկաս`
Կարող է հոտել
Ե՜վ թանկ սնունդը,
Որ հոգևոր է…

Իսկապես, որ դու նման ես աղի:


Еще я понял:

Наверное, подобна соли ты,
Свобода.
Старатели пытаются добыть
Тебя, копаясь в недрах,
Где режешь, как стеклом, ты голые ладони.
А проникая всюду -
Ты, подобно соли,
В продуктах незаметна,
А даешь им вкус.
Но если тебя нет –
Какое же безвкусье!
Его еще насилием зовут…
Вот нет тебя –
И начинает гнить
Бесценная и дорогая пища,
Которую духовной называют…

Действительно, подобна соли ты, свобода…

Тифлис, 18.12. 1959 г.

ԵՐՋԱՆԿՈՒԹՅՈՒՆ

Երջանկությո՛ւն, թող որ նայեմ ջինջ աչքերիդ,
Ու թարթիչներըդ թող բնավ չթարթըվեն:
Շա՜տ անգամ եմ ես կամեցել դառնալ գերիդ,
Իսկ դրա տեղ քո կռնակն ես ինձ ցույց տվել:

Հազիվ հիմա դու մոտեցել ես քո կամքով,
Դու եկել ես և, փոխարկված զույգ ձեռքերի,
Վզովս ընկել, փաթաթվել ես ծով քնքշանքով
Ու ժպտում ես թովի՜չ այնքան, այնքան գերի՜չ:

Եթե սիրում ես երևալ հանկարծակի,
Ինչպե՞ս քեզ հետ ժամադըրվել և ի՞նչ ճամփով:
Երևալըդ թե նման է հուր-կայծակի,
Ինչպե՞ս խնդրել, որ չլինի երկինքն ամպոտ:

Եթե թողնում, մեզ լքում ես նրա համար,
Որ երազված լինի նաև քո այցը նոր,
Էլ ի՞նչ իմաստ, ինչի՞ համար խնդրել հիմա,
Որ մի քիչ էլ մնաս ու տաս սեր ու ցնորք:

Գնա-արի, եկ ու գնա, հիշիր սակայն,
Որ քեզ կարոտ, իրար կարոտ սիրող մի զույգ
Տառապանքի ու ցավի մեջ ամեն վայրկյան
Կրկին դարձիդ են սպասում անարտասուք…

СЧАСТЬЕ

Позволь мне, счастье, увидать твой чистый взор –
И не мигай пушистыми ресницами.
Ах, как же часто я надеялся на вздор,
А ты спиной мелькало, но не лицами.

Ну наконец явилось волшебством!
И воплотилось в трепет рук девичьих,
Что греют, обжигают, как костром;
Улыбок нежных приняло обличье.

Предпочитаешь объявляться вдруг?
Но как – и где – свидание назначить?
А если молнией берешь нас на испуг –
Зачем безоблачность у неба клянчить?

Но если покидаешь нас в расчете
На новые мечты о будущем визите,
Теряет смысл молить «Останься!» вроде,
Хотя так хочется продлить любви забытье.

Ну что ж, придешь – уйдешь, вновь – ожиданье…
Но помни, что есть пара на Земле,
Которая в мучениях, отчаянии
Тоскует друг по другу и … тебе.

20.10.1955

ԵՐԿՈՒ ՍԻՐՈ ԱՐԱՆՔՈՒՄ

Մի անինքնասեր տգեղ կնոջ պես
Սիրահարվել է ինձ տխրությունը,
Որին չեմ սիրում
Եվ այդ պատճառով
Նա իր հագուստն ու անունն է փոխում –
ՄԵրթ ` կոչվում թաղիծ,
Մերթ` կարոտ,
Մերթ` վիշտ,
Ցավ կամ տրտմություն:
Հետապնդում է
Ու չի հասկանում,
Որ մենք չենք սիրում հետապնդողին,
Որ մենք սիրում ենք ու գերվում նրանա,
Ում դուր չենք գալիս:
Ես էլ իմ հերթին
Իմ ամբողջ կյանքում
Հետապնդում եմ ուրիշին`
Նրան,
Որ նույնպես , դիտմամբ,
Անունն է փոխում –
Այն հույսով գուցե,
Թե մոլորվելով `
Հետքն իր կկորցնեմ –
Մեկ խնդություն է անվանում իրեն,
Մեկ ` ուրախություն,
Կայտառություն է
Կամ պայծառություն :
Հետապնդում եմ
Ու չե~մ դադարի,
Մինչև նա, անուժ,
Մինչև նա, տրված,
Ինձ չասի.
“Քոնն եմ”:
Վկան `
Այն կանայք,
Որոնց ոչ անունն ու ոչ էլ հասցեն
Նշել չեմ կարող…

МЕЖ ДВУХ ЛЮБОВЕЙ

Ты – как приставучая уродина
Влюблена в меня, моя печаль.
Не люблю тебя –
В ответ ты вроде бы
Имена меняешь и вуаль.
То ты грустью нежной объявляешься,
То тоской по родине моей,
В облике обиды ты кривляешься,
Или горем – что всего больней.
Всё преследуешь
дремуче-недогадливо,
Но не любим мы
навязчивых таких,
Невзлюбивших любим
перво-наперво,
Западаем с легкостью
на них.
Вот и я всю жизнь провел в погоне
За кокеткой с тысячей имён –
Каждое из них – ее синоним,
Что меня запутать заведён.
Счастьем представляется
безмерным,
Будоражит живостью, огнем,
Лицедействует
в обличии веселья,
Светит откровения лучом.
Я преследую –
и тоже не отстану.
И дождусь,
когда лишившись сил,
Пролепечет тихо
в страсти пьяной:
»Я – твоя!» Я знаю этот пыл.
Есть свидетели, но глядя вам в глаза
Умолчу все имена и адреса.

Об Авторе

Похожие материалы

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *