Любимые женщины Сергея Довлатова

pic020Двадцать пять лет назад, в августе 1990 года, не стало Сергея Довлатова. После его ухода появилось множество мемуарной литературы, касающейся не только творчества и личности писателя, но и его отношений с представительницами прекрасного пола, коих оказалось вполне достаточно, чтобы составить если не донжуанский список, то хотя бы проследить за душевными метаниями не только молодого, но и вполне зрелого Довлатова. К тому же с некоторыми объектами своих сердечных привязанностей писатель состоял в переписке, и, несмотря на запрет его вдовы на публикацию эпистолярного наследия мужа этими дамами, письма, равно как и воспоминания, просочились в прессу, вышли отдельными книгами и не составляют секрета для широкой публики.
Довлатов говорил о себе: «Я предпочитаю быть один, но рядом с кем-то». И рядом действительно кто-то всегда оказывался. Даже на зоне. Если не было конкретной женщины, Довлатов мог нафантазировать себе новую пассию (как в случае с сыктывкарской красавицей Светланой Меньшиковой, которая при ближайшем рассмотрении оказалась не столь прелестна, как на газетной фотографии, в которую, собственно, и влюбился Довлатов).
Впрочем, представим любимых женщин Сергея Довлатова в хронологической последовательности. Первую свою любовь и, думается, в ее лице и первую женщину, Довлатов встретил в университете. Это была Ася Пекуровская, студентка того же филфака, на котором он учился. В отличие от своего возлюбленного, Ася была девушкой хоть и юной, но вполне искушенной не только в житейских делах, но и в амурных. Как позже напишет Довлатов, до тридцати лет для всех своих женщин он оказывался вторым мужчиной в их жизни, и когда кто-то признался, что он у нее третий, потрясенный таким чистосердечным признанием, он сгоряча чуть было не женился.
Пекуровская считалась красавицей. Судя по воспоминаниям современников, да и самого Довлатова, скорее она отличалась стройной фигурой и броскими нарядами, нежели хорошеньким личиком. Оказывается, мнение о том, что мужчины замечают женскую красоту, а не то, как женщина одета, весьма и весьма спорно. Пекуровская крутила Довлатовым как хотела, и в результате сочеталась с ним законным браком, правда, как утверждают не злые языки, а друзья, приглашенные на свадьбу, первую брачную ночь она провела не с законным мужем, а с кем-то из гостей. Остальные пытались увести пьяного Довлатова подальше от дверей, за которыми происходило прелюбодеяние.
В течение кратковременной семейной жизни Ася с регулярностью, достойной лучшего применения, наставляла рога своему избраннику, а когда и вовсе попыталась уйти, он чуть было не пристрелил ее. К счастью, все обошлось: пуля пробила потолок, а целая-невредимая Ася ушла к более успешному на тот момент Василию Аксенову.
Бывшие супруги описали свои страсти-мордасти в практически автобиографических повестях: Довлатов — в «Филиале», где в Тасе нетрудно угадать Асю, а Пекуровская в витиеватом опусе с претенциозным, как она сама, названием «Когда случилось петь С.Д. и мне…» Довлатов у нее похож на разбитую параличом гориллу, руки у него короткие. Обратите внимание — не ноги длинные, а руки короткие. Все, кто хоть раз в жизни видел Довлатова, подтвердят, что руки у него были в полном порядке, а вот ноги росли от ушей.
Расписался Довлатов с Пекуровской в 1960-ом, оформил развод через восемь лет, хотя давно уже жил со своей второй официальной женой Еленой Довлатовой (урожд. Ритман), правда, поначалу в гражданском браке. В 1970-м году Ася родила Машу. Довлатов, может, по пьянке и переспал с Асей, но считал, что Маша не от него. О чем прямым текстом и написал в «Филиале», где влюбленная в Ваню Самсонова (понимай — Васю Аксенова) Тася (которая Ася) беременна вообще от кого-то другого.

Довлатов с Асей Пекуровской

Довлатов с Асей Пекуровской

Маша впервые увидела своего отца в прямом смысле слова в гробу, прибыв на похороны Довлатова, где мать и сообщила, что это и есть ее отец. А когда через несколько лет, в 2009-м, умер Аксенов, Ася рассказала всему миру, что на самом-то деле отец Маши — Аксенов, а не Довлатов. Говорят, у Аксенова наследство оказалось побольше, чем у Довлатова.
Пока Ася крутила роман с Аксеновым, Довлатов служил на зоне, в местечке с неудобоваримым названием Чинья-Ворык, где увидел в газете «Молодежь Севера» фотографию Светланы Меньшиковой, выигравшей чемпионат Коми АССР по легкой атлетике. И влюбился. Он написал на адрес пединститута, где училась Светлана, два письма. Но ответа не получил. В третьем письме были стихи. Довлатовские. В молодости он нередко грешил ими. Девушка не устояла. И даже с позволения отца приехала к нему на зону. Довлатов писал о ней своему отцу, называя ее Лялькой: «Она нормальная, но мне кажется очень хорошей, так как я привык к плохим людям… Мама видела ее фотографию. В жизни Лялька чуть хуже». Между прочим, одно письмо матери он написал по-армянски, о чем и сообщил отцу, к которому почему-то обращался по имени — Донат. Про Светлану же Довлатов писал: «Светлана неожиданно оказалась чистокровной коми. Но это не страшно, а даже забавно».
Поскольку Довлатов не находился в официальном разводе с Асей, он сообщил об этом обстоятельстве своей новой знакомой. Та, видимо, решила, что он держит ее постольку-поскольку. Переписка, однако, продолжалась, и позже, когда Светлана приехала с подругой в Ленинград и навестила Довлатова, который жил уже с Еленой, Нора Сергеевна, мать Довлатова, сказала ей: «На Севере ты спасла моего сына». Правда, имелся в этом преимущественно эпистолярном романе один казус, о котором Сергей оповестил отца: родители Ляльки написали о том, что она беременна, надеясь, что он женится. «Но ведь для этого нужен, как минимум, половой акт», — совершенно справедливо считал Довлатов, пощадивший при первой встрече невинную девушку и больше не пристававший к ней с ухаживаниями. А письма писал не столько из любви, которую себе нафантазировал, а от одиночества. Чтобы кто-то был рядом. Хотя бы в письмах.
Вообще, довлатовские письма — продолжение его прозы. Не случайно он просит воспринимать их как беллетристику другую свою придуманную возлюбленную — Тамару Уржумову, начинающую актрису Ленинградского ТЮЗ-а, которая летом 1963-го уехала на гастроли в Новосибирск. Двадцатидвухлетний Довлатов писал ей из охраны лагерей теперь уже под Ленинградом. Она просит не писать, он умоляет: «Просто Вы мне очень нужны». Предлагает дружбу — » …как вьетнамский школьник пионерке из ГДР». Диктует ей список обязательной литературы, которую следует прочитать, пишет о театре, о себе. Вновь от одиночества. Чтобы кто-то был рядом. Это была односторонняя влюбленность, сохранившаяся лишь в трогательных юношеских письмах.
В 1965-м году Сергей знакомится со своей второй женой — Еленой. В троллейбусе, вполне банально, а не так, как описывает в своей прозе, скажем, в рассказе «Меня забыл Гуревич», когда обнаруживает в своей комнате невозмутимую особу, которую забыл у него в гостях некто Гуревич. Незнакомка поселяется у автора и становится частью его быта и существования. Все, что пишет о жене Довлатов в своей прозе, далеко от истины. Кроме одного — ее невозмутимости. Лишь невозмутимая женщина с железными нервами способна вынести как довлатовского якобы автобиографичного героя, так и его самого. Железная Елена не столько загадочна, сколько закалена — запоями и загулами мужа, безденежьем, неустроенным бытом, травлей органов безопасности, об эту ее непробиваемость (хотя каких ей стоило нервов подобное спокойствие, знает лишь она сама) разбиваются все прочие женщины, претендующие хоть на какую-то роль в жизни ее мужа. Сергей с Еленой сходились, расходились, но она терпеливо, с сознанием его места в литературе, продолжала набирать его рукописи, родила ему дочь и сына, а после ухода мужа не просто заботилась о его матери, а жила с ней.
В пору очередного разрыва отношений с Еленой, выгнанный отовсюду, где работал, Довлатов переезжает из Ленинграда в Таллинн. Здесь его пригревает случайная знакомая Тамара Зибунова. Она единственная оказалась в тот момент дома, когда Довлатов звонил своим таллиннским знакомым с вокзала в надежде пару дней перекантоваться, пока не устроится на работу.
На работу он устроился легко, а вот поселился у Зибуновой надолго. Она безропотно переносила его пьянки, гостеприимно принимала у себя в доме всех его друзей, и даже под конец родила ему дочь Сашу, которую он практически не видел, потому что вскоре уехал (не без нажима со стороны органов безопасности), сначала в Вену, затем — в США, где воссоединился со своей бывшей женой Еленой, которая вскорости родила ему сына. Но Зибуновой писал письма до конца жизни и сколько мог, помогал, чувствуя свою вину перед ней и перед дочерью. Из Америки он писал Тамаре: «Я тебя по-прежнему люблю и уважаю, и воспоминания о дружбе с тобой — одно из самых горьких, а разлука с тобой — одна из самых тяжелых потерь».

Людмила Штерн

Людмила Штерн

Двадцатитрехлетним фоном, на котором разворачивались любовные драмы Сергея Довлатова, служила его переписка с Людмилой Штерн, женщиной хоть и замужней, но влюбившейся в него с первого взгляда: » Я глаз не могла от него оторвать. Ему было 26 лет, ресницы были какой-то немыслимой длины. Глаза были византийские — длинные и печальные, рот волевой». Это вам не Ася Пекуровская с ее гориллой, разбитой параличом. Первые два года они переписывались, еще живя чуть ли не по соседству в Ленинграде. Потом, на протяжении всей жизни, где бы ни находились. Прямо Чайковский со своей баронессой Фон Мекк.
В начале знакомства Довлатов пригласил Людмилу с мужем на свое первое выступление. Она попросила у него рассказы — почитать. Он дал ей целую папку. И пошло-поехало. Она ему — про литературу. Он ей — и про литературу, и про себя, и про жизнь. Он ищет понимания, ищет близкую душу, кому бы ни писал — Ляльке из Сыктывкара или питерской эрудитке Штерн.
Штерн в своих воспоминаниях многозначительно намекает на имевшие место романтические отношения между ними. Однако внешность ее, надо думать, мало располагала к тому, даже при большом подпитии. Чего не скажешь об интеллектуальных достоинствах этой дамы и ее родословной. Мать Людмилы, Надежда Фридлянд-Крамова, знавала Зощенко, Горького, Шкловского, Маяковского. Разговоры в этой семье велись о литературе и никак не могли не заинтересовать Довлатова, ощущавшего себя у них дома как бы в некоем литературном салоне. Кстати, он и матери Штерн писал письма. И что же, приписывать ему очередной роман? Тем не менее Людмила понимала его как никто другой. Потому и двадцать три года эпистолярной зависимости. Спасибо ей за эту переписку. Семья Штерн, как и Довлатовы, эмигрировала в Америку, где у Сергея появились новые дамы сердца. В частности говорят, что одной из них была и переводчица его книг Энн Фридман, которую ему «навязал» Иосиф Бродский. Неизвестно, как там продвигался роман, но именно благодаря переводам Фридман Довлатов получил прижизненное признание в Америке.
В довлатовской повести «Наши» жена говорит герою:
— Твои враги — это дешевый портвейн и крашеные блондинки.
— Значит, — говорю, — я истинный христианин. Ибо Христос учил нас любить врагов своих.
Дешевый портвейн в Америке наверняка нонсенс, а крашеные блондинки и там имеются. Одна из них, весьма корпулентная дама, Алевтина Добрыш, повстречала Довлатова в 1984-м году. «Часто во время запоев Сережа был у меня, и его семья знала об этом. Мне звонили и Катя (дочь Довлатова -Р.Е.), и Нора Сергеевна, и Донат Мечик, его отец». Высокие отношения. Ладно, хоть жена Лена не спрашивала, как там Сережа, вышел из запоя? Из последнего не вышел. Умер, можно сказать, на руках Алевтины. Если бы она знала, что предынфарктное состояние не лечится ромашковым настоем, который она искала ночью по всему Нью-Йорку, возможно, Довлатова удалось бы спасти. Но судьба не знает сослагательного наклонения. 24-го августа 1990-го года в Нью-Йорке остановилось сердце Сергея Довлатова. Не выдержало алкогольной зависимости, от которой дважды пытался вылечиться, чувства вины перед дочерью Сашей и ее матерью Тамарой Зибуновой, наверное, и вины перед женой Еленой, а еще тайны своего рождения, о которой узнал буквально накануне смерти и которую всю жизнь скрывала от него главная любимая женщина, его мать Нора Сергеевна Довлатова. Совершенно случайно Сергей обнаружил у матери фотографию незнакомого мужчины, который, оказывается, и был его отцом. Он узнал свою настоящую фамилию и настоящее отчество — Сергей Александрович Богуславский. И ушел. Навечно. Оставшись в литературе писателем с армянскими корнями СЕРГЕЕМ ДОВЛАТОВЫМ.

Роза Егиазарян

Об Авторе

Похожие материалы

1 комментарий

  1. Герман Селивёрстов

    Рейн с Вольфом чуть не подрались из-за того, кто опаснее болен. Ну, а Шигашов с Горбовским вообще перестали здороваться. Поспорили о том, кто из них менее вменяемый. То есть менее нормальный.

    Ответ

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *