Любимая женщина Имре Кальмана

Несколько дней назад, будучи в командировке в славном городе Лос-Анджелесе, я ехала из аэропорта через городок Калвер-Сити, считающийся одним из мест зарождения киноиндустрии (первые фильмы здесь были сняты в 1910-х годах), где расположены студии кинокомпании Metro-Goldwyn-Mayer. И вдруг вспомнила историю «поэта музыки» Имре Кальмана и его «эстетической музы в платиновой норке за 40 тысяч долларов» (да простятся мне эти словосочетания) Верушки Кальман и подумала: «А почему именно этим не поделиться? Такие забытые тени! Возможно, кто-то и равнодушен к «Королеве Чардаша» («Сильве»), «Баядере», «Принцессе цирка»…, но только не я! Уж сколько их было в Голливуде, гениев, переплывших, перелетевших океан – кто-то, чтобы спастись, кто-то, чтобы прославиться и удостоиться «знака» на звездной аллее, как это произошло с «королем сапожников и сапожником королей» Сальваторе Феррагамо, кто-то, чтобы просто упасть в … «бездну, разверстую вдали». Букв у этой моей истории, конечно, многовато, так что если кому чтение покажется утомительным, я пойму и приму.
Итак. Наверное, многим известно, что после аншлюса Австрии композитору Имре Кальману с семьей пришлось переехать в США. Вначале они обосновались в Калифорнии, в Голливуде. Поселились в гостинице «Беверли-Хиллз» (я туда тоже в этот раз съездила, походила, полюбовалась интерьером: наверное, раньше считалось очень круто, сейчас – видели и покруче!), затем сняли дом с шестью (!) роялями, органом и стали жить. А вскоре композитора принял сам Луис Б. Майер – директор студии, к тому времени уже располагавший правом на экранизацию оперетты Кальмана «Марица»…
Когда я рассказывала друзьям, что видела в 1997 году на одном приеме в Австрии жену Имре Кальмана, многие удивлялись: « Но ведь он же давно… Сколько же ей было лет?» Сделав нехитрые подсчеты, я пришла к выводу, что на момент нашей с ней встречи Вере Макинской было 84 года.
Она вошла в зал в роскошном платье от Диора, укутанная в соболя и увешанная драгоценностями, и мужчины вереницей потянулись к «ручке». Послы и советники, дипломаты всех рангов, поэты и музыканты, местные знаменитости и знаменитости приезжие – каждый спешил выразить почтение и восхищение гением ее давно почившего супруга (он был старше Веры на 30 лет). А Вера Кальман, Верушка, как и в былые годы, когда мужчины восхищались ее красотой, блистала. Она улыбалась и щебетала на десяти языках, которые успела выучить за долгую, очень долгую жизнь. Она ведь давно знала все слова, которые ей предстояло выслушать. Ведь этот вечер – в череде сотен parties и дипломатических приемов, на которых она бывала с тех пор, что вращалась в свете. Но, ах, как она любила эти вечера, этих людей, говорящих такие замечательные слова, как она любила эту карусель жизни, наполненную великой музыкой незабвенного Эммериха Кальмана, музыкой, не только услаждающей слух, но и приносящей весьма ощутимые блага ей и их детям! Высокая, всё еще очень стройная и фотогеничная, очень доброжелательная, она обожала позировать перед фото- и кинокамерами и давать интервью. Поэтому, когда я несколько дней спустя явилась к ней в роскошные апартаменты отеля «Бристоль» в Вене, дама, встретившая меня у золоченного, в зеркалах лифта – то ли камеристка, то ли секретарь, – глядя на небольшую сумочку у меня в руках, укоризненно спросила: «А где камера?»…
И на сей раз выход мадам Кальман бы выстроен театрально: она появилась в гостиной в тот самый момент, когда все вопросы камеристки были исчерпаны и возникла пауза. Вера Кальман вышла ко мне в коротком и облегающем элегантном костюме, видимо, тоже от Диора, в ярко-бирюзовой пенящейся блузке и такой же бирюзовой повязке на белокурых волосах. На ногах были туфельки на высоченных каблуках, макияж на лице и лак на ногтях – ослепительно ярки.
Беседовать с ней было не утомительно: деловая женщина, она охотно говорила на любые темы, а если какие деликатного свойства и обходила, то весьма элегантно, ссылаясь на недостаточное владение, например, русским языком. Очень мило путала даты: «Ах, я в этом всегда была не сильна…» Слегка лукаво, что называется, «на голубом глазу» запутывала и передергивала события, факты. Обожала фразы типа: «Ах, это был чудный, чудный, бесподобный человек!» Но я быстро осознала, что это тоже часть той игры, которую она играет многие годы, часть имиджа «Любимой Женщины Имре Кальмана».
Мадам Кальман, Вы ведь родом из России?
— Я родилась в Перми, в монастыре, куда маму из Петербурга привез перед моим рождением отец. Он принадлежал к царской фамилии и был женат, у него уже были сыновья. Мама – из рода Макинских, Соня Макинская. Когда их связь открылась – а надо сказать, что мама очень любила моего отца, – ее родители заявили, что знать больше свою дочь не хотят. Так она попала в Пермь, в монастырь. Как-то в монастыре появился человек, который своими разговорами чрезвычайно заинтересовал молодую девушку. Это оказался Григорий Распутин. Наслышанная о его необыкновенных способностях, она захотела узнать, кто же у нее родится: мальчик или девочка? Распутин ответил: «Сонечка, не сомневайся, у тебя будет замечательный сын!» Когда ребенок появился на свет, мама попросила монахинь показать ей мальчика… Каждый раз, повторяя эту историю, мама добавляла: «Представляешь, даже этого он не знал! А ведь считался провидцем!»
Когда началась ужасная революция, мы с мамой уехали в Шанхай и жили там около года. Жили бедно, она никак не могла найти работу, а я очень боялась китайцев с их маленькими косичками за спиной. Потом удалось переехать в Швецию, где мама получила паспорт. И тогда мы отправились в Париж. Мама была очень красивая женщина, ее сразу же взяли работать манекенщицей в один из самых известных в Париже домов моды. Она вышла замуж за француза, но семейная жизнь не клеилась, и мы вновь переехали – теперь уже в Берлин.
Как Вы познакомились с Кальманом?
— Мне было уже пять лет, когда Berliner Schauspielhaus дал объявление, что набирает маленьких детей для участия в оперетте Кальмана «Марица». Отбор я прошла и начала играть в спектакле: несколько слов и книксен. Так я стала зарабатывать деньги. А как-то раз моя маленькая подружка по спектаклю сказала: «Смотри, господин Кальман приехал!» Я его сразу узнала, видела фотографию в газетах. Набралась смелости и подошла за автографом. Он спросил: «Откуда у тебя такие красивые белокурые волосы? Ты венгерка? Я ответила, что русская. Кальман велел директору театра принести карандаш и написал: «Маленькая русская девочка Верушка, будь счастлива!» И расписался. Этот автограф у меня хранится до сих пор. Ни он, ни я не подозревали, что двенадцать лет спустя мы встретимся в Вене, и я стану его женой. Вот такая почти опереточная история.
А как Вы оказались в Вене?
— Получила работу в варьете. Я была хорошо сложена, у меня были красивые ноги, небольшой талант, и меня охотно ангажировали. Я была, что называется, number girl и имела огромный успех: мало одежды, зато на голове большой и красивый русский кокошник. Как-то пришел в варьете Кальман с друзьями и мне велели, проходя мимо их ложи, сделать книксен. После спектакля, когда я надела свои старенькие платье и пальто и вышла из гримерной, Кальман, который, как оказалось, узнал во мне ту маленькую девочку из Берлина, подошел и спросил: «Где ты живешь?» Потом я часто встречала его в знаменитом кафе «Захер», где собиралась вся венская театральная элита. Он приходил туда с Францем Легаром, но мы больше не разговаривали. Лишь смотрели друг на друга. Так прошло недели две. И вот я стою у гардероба и жду, пока мне подадут пальто. Подошел Кальман. Гардеробщица бросилась за его одеждой. Кальман: «Нет, сначала обслужите мадемуазель». Гардеробщица: «Но, герр Кальман, она же всё равно никогда не платит!» «Ничего, я за нее заплачу». Потом повернулся ко мне и сказал: «Меня зовут Эммерих Кальман. Чем я могу быть Вам полезен?» Это были самые красивые слова, которые я слышала за всю мою жизнь.
Кальман представил меня директору театра, знаменитому Губерту Маришке. И я получила роль гризетки в оперетте «Герцогиня из Чикаго», крошечную роль, всего несколько слов по-французски. Теперь я каждый день приходила в театр на репетицию, где уже ждал Кальман, и у него всегда были с собой два бутерброда с ветчиной: один для него, другой для меня.
Его любовь к ветчине общеизвестна.
-Да, он очень любил ветчину, но не такую, которую продают сегодня. Та ветчина была светло-розовая и не такая соленая, как нынче, а даже скорее сладкая. А потом он пригласил меня пообедать с ним в ресторане. Я очень хотела пойти, но надеть было нечего. Мы с мамой были бедны, как церковные мыши, платья мои для ресторана не годились. Кальман купил мне новое платье в магазине на Кертнерштрассе, очень дорогом магазине. С тех пор я ношу только очень дорогие платья и только «от кутюр».
А как он сделал Вам предложение?
— На премьеру спектакля из Венгрии приехала его семья: мать и сестры. С ними была и графиня Эстерхази, тогдашняя подруга Кальмана. Я ждала, что после спектакля он меня куда-нибудь пригласит, но Кальман уехал со своей графиней. Решив, что между нами все кончено, я собралась обратно в Берлин…
Вы к тому времени уже были в него влюблены?
— Конечно. И я была вне себя от того, что из окна гардеробной видела, как Кальман уехал в своем «роллс-ройсе», и рядом с ним сидела она. Но на следующий день он меня нашел и сказал, что любит, что я, как он выразился, выиграла «битву за Чикаго». Вскоре Кальман купил дом в Вене, даже не дом, а пале, в котором было 33 комнаты, и мы поженились. Мне было 17 лет, ему – на 30 лет больше.
Дом сохранился?
— Я живу в Париже, в Монте-Карло, у меня там квартиры. Дом в Вене сохранился, но его у нас отобрали во времена аншлюса.
У вас с Кальманом было трое детей.
— Да, сын Чарли, он известный в Германии композитор, и две дочери. К несчастью, старшая дочь, Лили, пятнадцать лет назад погибла. Мы так и не узнали, кто и почему ее убил.
А внуки у вас есть?
— К сожалению, нет. Никто из моих детей на это не решился. Что поделаешь, мы живем в такое тяжелое время, неизвестно, чего можно ждать от ребенка, каким он вырастет, что станет курить, пить…
Но, может быть, кто-то пошел бы в дедушку?
— Да, конечно, но что теперь об этом говорить…
А каким он был сам, Имре Кальман? Говорят, характер у него был настолько мягкий, что под давлением того или иного актера, считавшего, что у него мало выходных партий, он писал их тут же во время генеральной репетиции на манжетах.
— Он это делал с удовольствием, но только для хороших, больших актеров. Кому попало не позволял собой манипулировать, всегда знал, кому можно «позволить» выпросить партию.
У него были задушевные друзья или это были только товарищи по работе?
— Нет, он с ними только работал. Его другом была я и еще его дети.
Известно, что в самом начале карьеры Кальман писал серьезную музыку. Он делился с Вами тем, как тяжело ему было перестроиться на сочинителя «легкомысленных оперетт»?
— Да, мы об этом говорили. Но, знаете, и карьера серьезного пианиста для него была закрыта. У него ведь было довольно сильное воспаление пальцев, после которого врачи рекомендовали не перегружать руку. К тому же ручки у него были маленькие…
Он ведь и сам был невысокого роста?
— Что Вы! Он был нормального роста, выше меня, очень интересный мужчина, красивый, ласковый…
А какую музыку он слушал, оставаясь один?
— Чайковского.
Шостакович называл Кальмана гением…
— Я провела один день в Москве с Шостаковичем, он говорил мне, что обожает музыку Кальмана, что она его чрезвычайно трогает.
А Кальман любил Чайковского…
— Да, Кальман любил Чайковского, и Пушкина, и Толстого. Он вообще не только любил слушать музыку, но и любил читать книги.
На каком языке, на венгерском?
— Нет, он читал по-немецки.
А Ремарка любил как писателя или как друга?
— Он его очень ценил. Ремарк был и моим большим другом. Когда Кальман умер, Ремарк пришел ко мне и сказал: «Верочка, ты потеряла мужа, я – жену. Выходи за меня замуж, ты ведь знаешь, как я тебя люблю!» Но я замуж больше не хотела. Я 25 лет была замужем и хорошо знала цену мужской ревности. Кальман был чрезвычайно ревнив, этим часто отравлял мне жизнь. Ремарку я ответила, что останусь навсегда просто Верой Кальман. Но если бы Вы только знали, какие мужчины делали мне предложения!..
Насколько я знаю, в двадцатипятилетнем супружестве Вы сделали небольшой – этак в год – перерыв.
— Это было в годы эмиграции, в Америке. Я так устала от ревности мужа, что бросила и его, и детей, вышла замуж за очень богатого французского дипломата и уехала с ним в Лас-Вегас. А мой первый муж каждый день писал мне письма. Он писал их замечательно. Его последние перед официальным разводом письма были особенно нежны: «Мы с тобой женаты последние дни, моя маленькая Макинская. Да сохранит Господь наше супружество!.. Эти письма хранятся в моем доме в Париже.
Вы их опубликуете?
— Ни за что! Это сделают мои дети после моей смерти.
Кальман уговаривал Вас вернуться к нему?
— Ежедневно. А через год мой второй муж погиб в авиационной катастрофе. Кальман сказал: «Верочка, Господь Бог хотел, чтобы ты вернулась ко мне. Прошу тебя снова выйти за меня замуж»…
После того, как немецкие войска в 1938 году вошли в Австрию, Кальмана вызвали в рейхсканцелярию и объявили, что Гитлер за большие заслуги присвоил ему звание «почетного арийца». Кальман отказался. Он был смелым человеком?
— Он не был героем, если вы это имеете в виду. Но он был евреем и совсем не хотел становиться «почетным арийцем».
В годы эмиграции в Америке, работая в магазине готового платья, Вы познакомились с Гретой Гарбо, зашедшей в магазин купить платиновую норку за 40 тысяч долларов. Вы поклялись себе, что у Вас обязательно будет такая же. И, как известно, добились своего. Правда ли, что именно меховое манто, в котором Вы появились на вечеринке, помогло Америке заметить композитора Имре Кальмана?
— У Гарбо никогда не было норки за 40 тысяч долларов (очевидцы утверждают – была! –И.Т.)! Это была моя шубка! Я ее одолжила у хозяина магазина, где работала. Мы жили тогда очень стесненно, эмиграция – вещь, знаете ли, очень нелегкая. У нас не было таких больших денег, чтобы ее купить. А еще я тогда одолжила чудное платье и жемчуга… Сейчас у меня очень большая коллекция драгоценностей. Но я их не ношу, это опасно. Они все застрахованы и лежат в сейфе швейцарского банка. Я же надеваю копии.
Вы так любите драгоценности?
— Как не любить, я же русская. У меня и сегодня самая красивая на свете норка – от Диора. Погодите! Я Вам ее сейчас покажу. Уверена, Вам очень понравится!..
Тоже светлая?
— Нет, светлых я больше не ношу, мода прошла. Так вот, в тот вечер в Америке, я вошла в зал под руку с моим мужем. И все сразу стали спрашивать друг друга: «Кто эта красавица?» Как она потрясающе одета!» «Ах, это жена Кальмана?!»… Успех был огромный, и мой расчет полностью оправдался. Кальману сразу же предложили турне, студия Metro-Goldwyn-Mayer приобрела права на постановку «Марицы»… А потом он написал новую оперетту – «Леди из Аризоны». Мы стали жить в большом богатстве…
Вы считаете, оперетты Кальмана популярными и сегодня?
— Тьфу-тьфу-тьфу. (Вера Кальман слегка закатывает глаза и стучит по дереву).
А какую из его оперетт Вы любите больше всего?
— «Принцессу цирка», русскую.
В Америке вы особо не задержались. Через шесть лет после окончания войны вернулись в Европу. Кальман умер во Франции, а похоронен в Вене. Он так пожелал?
— Он мне никогда ничего об этом не говорил. Просто как-то обмолвился: «Верочка, ты сама решишь…»
Вы ни о чем не жалеете?
— Я никогда не жалею о том, что уже сделала…

Наш разговор длился больше двух часов, и я вдруг заметила, что светская львица Вера Кальман устала, что спину уже держит не так прямо, что глаза погрустнели…«Пойду, — сказала я и тоже загрустила, что так и не сподобилась увидеть «самую красивую на свете норку», — совсем Вас расспросами замучила …» Мадам Кальман выпрямилась: «Хорошо, идите, а мне пора одеваться. Вечером я должна быть на большом party…»

P.S. Вера Кальман умерла через два года после нашей с ней встречи – в ночь на 26 ноября 1999 года в Цюрихе. Умерла также, как и ее муж – во сне. Завещала похоронить себя рядом с Имре Кальманом – на Центральном кладбище в Вене. Умерли и их дети – сын и дочь. Осталась самая младшая – Ивонна, живущая сейчас уже не в США, куда ее, бывало, приезжала навещать Верушка, а в Мексике. Дочь, определившая себя хранительницей всех семейных тайн, а потому заботливо и неустанно рисующая в интервью идиллические картинки из жизни дружного семейства Кальманов.

Ирина Тосунян
Сан-Франциско

Об Авторе

Похожие материалы

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *