За что травили Чайковского?

Часть 3 (начало в номерах 26, 27)

TchaikovskyПри всех заключениях о мнительности и ипохондрическом характере Петра Чайковского, сделанных специалистами по письмам Орловой и Соколова, реальные воспоминания близких ему людей рисуют другую картину.
— Тот человек, который в мае задумал жениться, в июне как ни в чем не бывало написал целую оперу, в июле женился, в сентябре убежал от жены, был не я, а другой Петр Ильич, – сказал Чайковский брату зимой 1877 года, когда они сидели за ужином в ресторанчике. – Зато я – тот самый Петр Ильич, который завершил сегодня скрипичный концерт. Поздравь меня с успехом, а остальное, то есть слава, меня, как ты знаешь, не волнует ни в коей мере. Тем более, что я не собираюсь ее добиваться посредством визитов к так называемым «тузам».
В этих словах – весь Петр Ильич, которого не могли сломить ни житейские неурядицы, ни предательства людей, притворявшихся друзьями. В тот же год он написал свою замечательную, жизнеутверждающую и растасканную на музыкальные цитаты симфонию ном.4 – с мотивом «Во поле березонька стояла». Ну не брало его ничего, никакая житейская неурядица!
Исследователи биографии и творчества Чайковского утверждают, что к несостоявшейся теще Чайковского, матери Дезире Арто, после помолвки влюбленных явился Николай Рубинштейн и на правах близкого друга композитора «открыл его секрет», что Чайковский «непригоден для роли мужа». Ошарашенная такой мерзостью пожилая женщина тактично не стала открывать дочери причину родившейся антипатии к Чайковскому, но принялась всячески отговаривать ее от неразумного брака. Но влюбленная (и любимая!) Дезире стояла на своем. Тогда мать уговорила ее съездить весной на гастроли в Европу – тем более, что свадьба была намечена на лето. Перед самым отъездом с визитом к Дезире напросился Николай Рубинштейн. После разговора с ним певица отправилась на вокзал донельзя расстроенная, «с совершенно потерянным лицом». Уже на гастролях она вдогонку получила письмо «от доброжелателя», а письмо ее о разрыве с Чайковским и предстоящем замужестве с испанским тенором было отправлено не кому-нибудь, а тому же Рубинштейну. Вот как это было.
Однажды вечером, как пишет исследователь Калинина, часов в семь, в комнату к Чайковскому бодрым шагом вошел Рубинштейн, держа в руке какое-то письмо.
— Ну, Петруша, славное известие я получил, ничего не скажешь, – весело начал Николай Григорьевич. – Ну и слава богу, слава богу! Арто твоя замуж вышла. И знаешь за кого? За того толстяка Падиллу, над которым вечно подтрунивала. Вот уж, как говорится, любовь зла…
Как вам такое дружеское участие и подход к трагической развязке?
Вот свидетельство одного из знакомых композитора, Кашкина: «Лет семь или восемь спустя [после разрыва], мне случайно пришлось присутствовать при первой встрече Петра Ильича с предметом его любви. Он в это время уже оставил свое преподавание в консерватории и приехал в нее уже гостем…. В консерватории встретил Чайковского я. И мы вместе отправились в директорскую комнату к Н. Рубинштейну, но швейцар нам сказал, что к нему вошла какая-то дама, и мы остались в приемной, откуда дверь вела в директорскую, ожидать выхода посетительницы. Дверь директорской отворилась, вышла дама, которую я не узнал сперва, а Чайковский вдруг вскочил с места и весь побледнел; дама, в свою очередь, слегка вскрикнула и так смутилась, что стала искать выхода в глухой стене, увидевши, наконец, дверь, быстро ушла в переднюю. Чайковский с минуту простоял молча, потом разразился громким хохотом и сказал: «И я думал, что влюблен в нее».
Нет, его не разочаровала сама Арто. Скорее всего, Чайковский вдруг, в один миг, интуицией гения, вскрыл заговор семилетней давности у себя за спиной, причину расставания, и оценил глупую доверчивость любимой им женщины. Доверчивость к профессиональному интригану и манипулятору, что сидел в своем директорском кабинете и управлял талантами, как Карабас-Барабас – куклами. Нет, он не разочаровался в Дезире как в женщине, и вот одно из доказательств:
П.И.Чайковский – брату Модесту:
Берлин, январь 1888 г.
«…Вчера был торжественный обед у Бока. На нем была Арто. Я был невыразимо рад ее видеть. Мы немедленно подружились, не касаясь ни единым словом прошлого. Муж ее, Падилла, душил меня в своих объятиях. Послезавтра у нее большой обед. Старушка столь же очаровательна, сколько и 20 лет тому назад».
Из писем Арто Чайковскому:
Берлин, 14 апреля 1888 г.
«Мой дорогой и верный друг!
…Мы читали о Ваших парижских триумфах, и все Ваши здешние друзья аплодировали им и сердцем и руками… Мне сказали, что в данный момент Вы находитесь в Лондоне, да будет легок Вам его туман. С нетерпением жду обещанный романс. Мне не нужно Вам говорить, что за недостатком голоса я вложу в него всю свою душу. Итак, мой дорогой друг, я надеюсь, что эти строки застанут Вас уже возвратившимся в свое гнездышко и думающего иногда о далеких друзьях…».
П.И.Чайковский – брату Модесту:
Берлин, 5 февраля 1889 г.
«В Берлине я веду жизнь, совершенно как в Петербурге, т.е. целый день в гостях, и это самое страшное для меня. Единственное утешение – Арто, которую всюду со мною приглашают и которую я ужасно люблю».
Дезире Арто – Чайковскому:
Берлин, 22 февраля 1889 г.
«Мой дорогой друг, напоминаю Вам, что Вы обещали завтра провести вечер у меня, а также что, согласно Вашему желанию, будет очень мало народа. Мы поужинаем в 8 часов, а в 11 часов, если Вы этого пожелаете, я возвращу Вам свободу. Напишите мне несколько слов, что Вы меня не забыли. И верьте моей неизменной симпатии и верной дружбе.
Ваша Д. Арто де Падилья».
И наконец, интереснейшее письмо Дезире Чайковскому:
Этрета, 21 августа 1889 г.
«Наконец, наконец, дорогой друг, Ваши романсы в моих руках и ждут, чтобы я их разучила. Несомненно, 4-й, 5-й и 6-й романсы великолепны, но первый – «Серенада» – особенно восхитителен и очаровательно свеж. «Разочарование» мне тоже ужасно нравится, словом, я влюблена в Ваши новые чада и горда, что, создавая их, Вы думали обо мне…»
Что это? По сути, Дезире хочет написать не «Ваши», а «Наши чада», имея в виду духовное соитие, в результате которого и родились романсы! Она сокрушается и с невероятной мягкостью намекает на то, что помимо связывающих их шести романсов, у них могла бы быть общая жизнь и могли бы родиться общие дети, если бы не была столь доверчива к заговорам завистников. «Ваши … чада»…

Николай Рубинштейн

Николай Рубинштейн

Так баронесса фон Мекк женила своего сына Николая на дочери сестры Чайковского, Анне Давыдовой. И кровь обоих влюбленных слилась окольным путем в детях этой пары, их «духовный брак получил продолжение во внуках», как писала она композитору.
Был Сочельник. И Чайковский пригласил Николая Рубинштейна и Николая Губерта к себе, прослушать только что завершенный им концерт для фортепьяно с оркестром. Гениальный, но скромный, он высоко ценил мнения окружавших его профессионалов. После встречи они втроем еще собирались на елку к виолончелисту Карлу Альбрехту. Чайковский, полный радостных ожиданий, впервые исполнил тот самый Первый фортепианный концерт, без которого сегодня не обходится ни одно мало-мальски приличное филармоническое заведение и программы зрелых пианистов-исполнителей мира. Чайковский играл при гробовом молчании обоих друзей, а когда закончил и встал из-за инструмента, услышал первые слова Рубинштейна:
— Так вот, друг мой Петя, на твоем концерте руки можно сломать. Ты будто не для простого смертного его сочинял, а для олимпийского бога. Кто, скажи на милость, из нынешних пианистов сыграет эти неуклюжие пассажи?
— Я рассчитывал в первую очередь на тебя, – удивился Чайковский.
— Премного благодарен и тронут, – издевательски парировал Рубинштейн. – Однако ж напрасный труд. Хотя нет, есть тут две, самое многое три страницы, достойные внимания, а остальное либо бросить, либо досконально переделать. Верно, Николай Альбертович?
— Несомненно, – кивает Губерт.
Это была чистой воды провокация, т.к. уже не раз и не два Чайковский так и поступал, прилюдно разрывая в клочья оригиналы партитур после отповедей Рубинштейна. И кто-то их подбирал и передавал по назначению. Не вследствие ли использования разорванных Чайковским собственных записей некоторые фрагменты «Демона» Антона Рубинштейна так напоминают нам Чайковского? Не потому ли Чайковский адресовал как-то через Модеста такое вот послание: «Если можешь, то скажи Антону Рубинштейну: брат велел вам передать, что вы сукин сын…» С чего бы еще? При этом Чайковский – наиприличнейший Петр Ильич с его благородными манерами! – называл оперы Рубинштейна не иначе как «сраными».
Но на этот раз случилось иное:
— Я не стану переделывать ни единой ноты, – тихо, но решительно заявляет Чайковский. – Мне все здесь нравится. Слышите? Все! – и посылает клавир своего концерта всемирно известному музыканту Гансу фон Бюлову, польщенному предоставленной возможностью и полному восторга от содержания нотного текста.
«Я горжусь честью, оказанною мне посвящением этого капитального творения, восхитительного во всех отношениях, – пишет Ганс фон Бюлов. – Ваш концерт опус 23… мне представляется самым сверкающим, самым совершенным из произведений Вашего творческого дара, каким Вы до сих пор обогатили музыкальный мир. Это так оригинально по мыслям… так благородно, так сильно, так интересно в деталях. Одним словом, это настоящий перл, и Вы заслуживаете благодарности всех пианистов». Это письмо Чайковский получил четыре месяца спустя после отправки клавира. А до этого впал в депрессию – более чем понятную любому творческому человеку. Исполнение Гансом фон Бюловом этого произведения произошло ровно 140 лет тому назад, 25 октября 1875 года, во время его гастролей в США, в сопровождении Бостонского оркестра. Зал рукоплескал стоя, а музыкальные критики Москвы и Петербурга хранили согласованное молчание.
Когда в Петербурге впервые давали «Евгения Онегина», Николай Рубинштейн пришел на спектакль с женой, и по мере продвижения действия, восторженных выкриков публики и аплодисментов из зала, лож и галерки, всё больше и больше мрачнел. Хорошо знавшая свою дражайшую половину жена, желая ему угодить, стала ругать музыку и нарочито вздыхать от «такой катавасии». И спровоцировала вспышку ярости, обрушившейся, конечно, на нее и услышанной в соседних ложах.
Вообще все исследователи биографии Чайковского свидетельствуют, что с первой же встречи между Чайковским и Рубинштейном возникла какая-то непреодолимая, природная антипатия, сохранившаяся на всю жизнь. Что не помешало Рубинштейну симулировать дружбу и под ее личиной портить ему жизнь, как только возможно. Почему? Да потому что Гений и Злодей, вопреки расхожему мнению, – не один человек, а два! Бездарные, но сверхамбициозные личности всегда тянутся к гениям в надежде заразиться, что ли, подсмотреть, использовать талант в своих личных целях, выехать на его простодушии, которое всегда даруется в одном комплекте с гениальностью. Да украсть, в конце концов!
Гадливость, которую Чайковский испытывал к Рубинштейну, поразительна, если не знать, какую же страшную роль тот сыграл – и неоднократно – в травле и несчастиях композитора. В письме брату Петр Ильич как-то с отвращением пишет о случайном знакомом: «Руки, ужасные руки, маленькие, с маленькими ногтями, слегка обкусанными, и с блеском на коже возле ногтей, как у Ник(олая) Рубинштейна!»
Итак, две пары братьев – Петр и Модест Чайковские и Николай и Антон Рубинштейны. 6 ноября, в день смерти гениального композитора, вы прочитаете последнюю статью цикла, которую я назову ЗА ЧТО ОТРАВИЛИ ЧАЙКОВСКОГО? Всего одна буква – а поди ж ты…

Лия Аветисян

Об Авторе

Похожие материалы

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *